Друид. В толще воды - Виктор Молотов

Ярослав вышел к нам из ельника через час, и Тишь первая подняла голову ему навстречу.

Он шёл бесшумно, по-своему, и остановился в трёх шагах — неподвижный, по-змеиному. Его жёлтые глаза с вертикальными зрачками сузились до нитки, когда он посмотрел вниз, на склон, где под ельником шевелилось белое.

— Слышал их, — сказал он. Слова давались ему тяжело. — С ночи слышал. Родня. Много родни. Только чужая.

— Объясни, — попросил я. — Что значит не «чужая»?

Он молчал долго, и зрачки его сужались и расширялись, пока он подбирал человеческое слово для того, что знал по-змеиному.

— Змея спит зимой. В яме, в камне. Спит и слушает землю, — он повёл ладонью вниз, к склону. — Эти проснулись не сами. Их подняли. Взяли из ямы всё, что в них было змеиного. Голод, страх, сон. Вынули. Оставили тело. И вложили чужое.

— Чью волю?

— Человека, — он поморщился, и чешуйчатый узор на его руках дрогнул. — Она пахнет человеком. Идёт с одной точки, оттуда, — он показал подбородком на запад. — Тонкая, как нитка. Много ниток, все в одну руку.

— Ты можешь их позвать?

Ярослав повернулся к склону, постоял неподвижно и открыл рот, и я услышал звук, которого человеческое горло издавать не должно. Низкое шипение, долгое, на одной ноте, и в нём стояла старая память.

Внизу белая лента дрогнула, но не вся. Край её, ближний к нам, отделился и медленно пополз вверх, к Ярославу, тушка за тушкой. Их набралось десятка два или три, а остальные остались лежать под елями, и над ними по-прежнему стояло чужое дыхание.

Ярослав закрыл рот, и шипение оборвалось на полузвуке.

— Своих зову, — сказал он, и в голосе его впервые прорезалось что-то человеческое, злое. — Своих перекричу. Чужую волю — нет. Она держит крепче.

— Сколько уведёшь?

— Одну из десяти. Может, двух, — он посмотрел на меня жёлтыми глазами. — Мало.

— Одну из десяти — это тысяча змей, которых не будет под моими деревнями, — сказал я. — Это не мало, Ярослав. Веди их к себе, в свои ямы, и держи там до тепла. Ярина поможет провести их.

Он кивнул один раз коротко и пошёл вниз, к своим, а за ним, шурша по мёрзлой траве, потянулась белая лента, короткая, но живая.

Мы с Грачом остались на гребне вдвоём.

— Барин, — негромко сказал Грач. — Тот, кто держит нитки. Он ведь рядом должен быть. Нитки маги на сотню вёрст не тянут. Это даже я знаю.

— Рядом, — согласился я. — И он знает, что я это понял. Значит, ждёт.

— Идём вдвоём? — Грач поправил жезл на поясе.

— Вдвоём. Больше он не подпустит, а меньше нельзя, мне свидетель нужен. Ты стоишь позади и молчишь, что бы ни услышал. Атаковать не смей, пока я не скажу. Он не за тем сюда шёл, чтобы драться, Грач. Он шёл разговаривать.

— Откуда знаете?

— Потому что драться он не умеет. Зато умеет заставлять других. Это я уж давно понял.

Ждал он на просеке за третьим оврагом — там, где мой лес граничит с ничьей полосой, и стоял он посреди просеки один, в дорожном пальто без шапки, и улыбался.

Да. Он улыбался, и это я отметил первым делом, потому что видел Норова дважды, и оба раза он был другим. На аукционе он был скучен до неразличимости, светский гость с бокалом, который так и не пригубил. В моём кабинете он был спокоен, доволен собой и говорил ровным голосом нотариуса. Здесь, посреди моего леса за оврагом, он смотрел на меня и улыбался во весь рот, и улыбка эта была живая и азартная, шла ему больше всего прочего.

Позади него, в трёх шагах и чуть сбоку, стоял второй.

Дорожный костюм, ничем не примечательное лицо, руки за спиной. Я потянулся к нему чутьём, тем же движением, каким читаю всякого, кто стоит напротив, и не нашёл ничего.

Совсем ничего: ни сердца, ни завесы там не было. У Норова в кабинете сердце читалось мутно, через плёнку, но читалось, а у этого не было даже его. Я смотрел на человека и видел, но чутьё моё проходило сквозь него и натыкалось в ели за его спиной. Так за всю мою жизнь — и прошлую, и эту — не было ни с кем.

Да я даже бесплотного Валерьяна лучше чувствую! Это что ещё за тип?

Грач за моей спиной положил руку на жезл. Я качнул головой, и он убрал руку, но встал так, чтобы держать спутника в поле зрения. Он тоже что-то заметил, только не знал что, а я к этой минуте уже понял. Белые змеи, стекавшиеся мимо просеки к ельнику, обтекали этого человека по дуге, не приближаясь ни на шаг, и на том месте, где он стоял, для них никого не было вовсе.

— Всеволод Сергеевич! — Норов развёл руки, будто встретил старого приятеля на перроне. — Как же я рад. Нет, вы не поверите, как я рад. Идите сюда, идите, тут безопасно. Не бойтесь, вашего человека мы не тронем, я вас вообще сюда не для того звал!

— Вы меня не звали, Севастьян Лаврентьевич.

— Звал! Как же не звал? Ножом звал, змеями звал, тумана нагнал. Разве этого не достаточно? — он искренне рассмеялся, запрокинув голову. — Ну простите. Простите великодушно, барон, я сегодня не в себе. Точнее, наоборот. Сегодня я как раз в себе, а вот там, у вас на торгах, был не в себе. Понимаете, о чём я?

— Объясните.

— Скучный человек не запоминается, — сказал он, и улыбка его сделалась почти нежной. — А мне запоминаться нельзя, барон, никак нельзя, я этим живу. Оттого на людях я скучен. Нарочно, годами. Ни одной приметы, ни одной шутки, светский гость с бокалом. А здесь… — он обвёл рукой просеку, ели, овраг, — … здесь нас никто не видит, кроме вашего егеря и моего… спутника. И здесь я могу себе это позволить.

— Позволить что?

— Быть довольным, — он шагнул ко мне, и я не отступил. — Барон, вы понимаете, что вы сделали? Нет, не понимаете, потому что вы это делали, а не смотрели со стороны. А я смотрел. Ножичек. Простой чёрный ножичек, который мой человек в Саратове сунул вашему Архипу в придачу к камням, и я, признаться, до последнего не верил, что вы возьмёте.

— И в самом деле. Сам не могу поверить, что так вышло, — я решил ему подыграть. — Я взял его и тем самым навлёк на свой лес большую опасность.

— Да-да. Вы его взяли. Наверняка повертели, послушали,