Друид. В толще воды - Виктор Молотов

— Заходим в поток по одному! — крикнул я. — Данилу с Фомой отправляем первыми!

Фома шагнул в поток вместе со своей ношей, не размыкая рук, и смерч взял обоих и понёс вверх, вращая, к свету. За ними ушла Ярина, за нею Слава с теневиком, потом Грач и Виктор. Тишь скользнула в поток длинной тёмной лентой и ввинтилась в него по-змеиному, кольцами.

Я уходил последним из живых, и Валерьян поднялся рядом со мной вне потока своим ходом.

Смерч выбросил меня на осыпь у края провала легко, в руки егерей, и воздушник, поднявшийся следом, погасил свою трубу одним коротким движением ладони. Гул оборвался, и уши мои заново начали привыкать к миру. Верёвки, целые и нетронутые, так и висели по краю тремя ровными линиями: основной выход нам сегодня не понадобился, и я отметил, что Кирсанов не дал тварям добраться ни до одного узла.

Мы лежали и сидели на камнях, кто где упал, и тяжело дышали.

Небо над ущельем стояло высокое, в редких облаках. После озёрной черноты света было столько, что глаза слезились. Данила спал на разостланной шинели, и грудь его ходила ровно. Виктор сидел, свесив руки между колен, и на губах его держалась улыбка человека, впервые довольного своей работой.

Слава стянул шапку и вытер ею лицо.

— Кокон их мы спалили, свод надрезали, сами целые. Теперь бы баньку — и можно отдохнуть. Я после такой прогулки в баньке неделю жить готов, меня оттуда только с приставом выводить.

Я открыл рот, чтобы ответить ему, и не смог…

Тишина дошла до меня раньше мысли. Лес вокруг ущелья молчал весь, от края до края. Ни птицы, ни ветки, ни мыши в палой листве — ни единого из тысячи звуков, которыми лес говорит со мной каждую минуту. Стояла мёртвая, полная, снежная тишина, притом снега не было.

А между стволами, ниже по склону, лежал туман.

— Барин… — начал Кирсанов.

Договорить он не успел, потому что в эту секунду закричал лес.

Боль пришла через землю в обе ладони разом, распространилась вверх по костям, и меня согнуло пополам. Кричала вся моя земля, от южной границы до северной, тысячей корней одновременно, и в этом крике не было слов, зато были образы.

По снегу первой пороши текли белые ленты, и счёт им шёл на тысячи. Змеи выступили по моей земле в таком числе, какого не собирает ни одна змеиная свадьба, и это по первому морозу, когда всякой гадюке положено спать в камнях до весны. Над живым ковром стояло то же белёсое дыхание, которое ползло сейчас к нам между стволами.

Туман оказался их общим дыханием, и погода была тут ни при чём.

Мы выиграли бой под ущельем, выжгли кокон и подписали озеру приговор. До конца оставался один шаг…

Но теперь выясняется, что на мои земли напали те, кого я уже давно ждал.

Глава 12

Первым делом я пересчитал, чем мы располагаем.

Данила спал на шинели и проснуться не мог. Виктор сидел на камне, и руки его висели между колен, кровь под носом он уже не вытирал. Воздушник после смерча дышал ртом и смотрел в небо.

Из меня в нож ушло столько, что на двадцать камней хватило бы, и лес отзывался мне теперь глухо, через толщу, которая была в три аршина мёрзлой земли.

Змеи пришли ровно в тот час, когда взять их было особо нечем. В случайности такого рода я перестал верить ещё в прошлой жизни.

— Егор, людей в цепь по гребню, штыки к земле, — сказал я. — Не рубить, отпихивать. Тишь, на левый край, работай по головам. Леонид, — я повернулся к теневику, — полосу поперёк тропы, самую густую, какая осталась. Ярина, ко мне.

Белая вереница поднималась по склону молча, и змеи в ней шли плотно, тело к телу, и над ними стояло то самое белёсое дыхание, которое я принял за туман. Теперь видел его вблизи и понимал, откуда оно. Тысячи глоток выдыхали разом, и пар их сбивался в одно облако, которое ползло впереди змеиной массы и грело её на ходу.

— Дубровский, я их не слышу, — сказала Ярина у моего плеча. Голос у неё был ровный, но пальцы вцепились в рукав. — Ни одну. Змея зверь, зверя я слышу с рождения, а тут пусто. Кто это?

— Змеи. Наши, здешние, из зимовальных ям. И с соседних земель приползли. Только внутри у них не своё.

— Тогда что ты собираешься делать? Ты ведь пустой. Совсем без маны. Я же вижу!

— Пустой. Зато думать мне никто не мешает.

Голова ленты дошла до цепи раньше, чем я успел договорить. Штык ближнего егеря вошёл под первое белое тело и отбросил его вниз по склону, и змея упала, извернулась и поползла вверх снова, ровно туда же, откуда её сбросили, а за ней по тому же камню двигались ещё три. Тишь на левом краю подняла голову, золотые полосы на её боках налились светом, и первая шеренга застыла на камнях, замерев, но за замершими уже лезли следующие, по спинам своих, и цепь начала пятиться.

— Держать! — крикнул Кирсанов.

Люди держали, только удерживать подобное штыком можно четверть часа, и я это знал не хуже его.

Я опустился на колено, положил ладонь на камень и потянулся туда, куда ещё мог дотянуться. К старому густому ельнику в полуверсте ниже по склону, где под лапами даже в мороз держится тепло.

— Смотри, что делаю, и слушай, потому что объяснять второй раз времени не будет, — сказал я Ярине, не оборачиваясь. — Змея на первом морозе коченеет. Ей всё равно, чья воля её ведёт, тело у неё своё, змеиное, и оно хочет тепла сильнее, чем чужая воля хочет крови. Вот я и дам ему тепло. Не здесь. Там.

Ельник отозвался медленно, тяжело, каждая ель отдельно. Я погнал по стволам весь сок, какой в них был, от корней к хвое, и над ельником поднялось живое тёплое дыхание, куда гуще того, что несла лента.

Только на это мне сейчас и хватало сил. Но этот расчёт должен был остановить наступление. Замедлить его.

Голова ленты дошла до середины склона и замерла.

Белые тела шевельнулись, качнулись в нашу сторону, потом в сторону ельника. Тепло тянуло их сильнее любого приказа, и первые повернули, за ними потянулись остальные, и линия медленно, всей своей длиной, сползла вбок и потекла вниз, к тёмным лапам, под которые уже стелился пар.

Егор Кирсанов