Гиблый уезд - Владимир Евгеньевич Чернявский

пристава на руки, сам же забрался в седло и дал шенкеля. На выезде из проулка коротко свистнул. Из темноты показалась черная собачья морда. Жучок бежал, виляя хвостом. Из пасти его свисала штанина от синих казачьих шаровар.

У горизонта небо начало розоветь, над головой со свистом пролетела ранняя птица. Флавий подгонял Сивого. Время от времени зажмуривал глаза и с тревогой наблюдал, как свисающее с рук голема тело Гузя наливается сияющей желтизной, будто разбитое яйцо сделало его источником сусального яда.

Они уже проехали управу и приближались к последним домам. На развилке дороги слабо светилось окно шинка. Флавий повернул к воротам заведения. Их маленькая процессия пересекла двор. Спешившись у крыльца, Флавий двинулся к двери. Дернул – закрыто: видать, хозяева устроили уборку. Он что было силы заколотил по двери кулаком, производя неимоверный грохот. В соседних дворах завыли и забрехали разбуженные собаки.

За дверью что-то тяжелое упало на пол и гулко покатилось. Послышалась приглушенная ругань.

– Кого несет?! – закричал изнутри шинкарь. – Закрытые мы!

– Открывай! – рыкнул Флавий.

То ли хозяин узнал его, то ли голос показался ему убедительным, но через секунду засов заскрежетал. В темной щели показался глаз. Флавий дернул дверь на себя, она распахнулась, и толстяк вывалился наружу. Перешагнув через него, Флавий зашагал по темному предбаннику в питейный зал, скудно освещенный парой сальников. Сзади загрохотал Егор с Гузем на руках. За ним, причитая, семенил шинкарь. Пристава положили на стол в центре зала. Гузь вытянулся на всю столешницу и как будто уже не дышал.

– Воды! – хрипло крикнул Флавий.

Шинкарь, замерший у дверей, засеменил в угол к кованой кадке и вернулся с полным черпаком, но пристав пить не мог. Он затрясся, вода выплеснулась из его рта и расползлась темным пятном по мундиру.

– Че-ерт! – зарычал от досады Флавий.

Он зажмурился. Предметы приобрели уже привычную прозрачность, Гузь превратился в сияющий золотом силуэт. Внутри змеевика закипела колючая сила. Флавий вцепился в невидимые клапаны и натужно потянул. Жар рекой потек от груди по рукам, Флавий вытянул их над лежащим на столе телом. Из растопыренных пальцев заструился жидкий серебряный свет, обволакивая Гузя светящимся коконом. Пристав перестал трястись, взгляд его прояснился, он беспокойно зашарил вокруг себя глазами.

– Хоть к концу жизни подивился на чудеса, – прохрипел он, остановившись взглядом на Флавии. Потрескавшиеся губы его расплылись в кривой улыбке.

– Все можно объяснить, – заученно ответил Флавий.

– Хотел бы я послушать. – Гузь закашлялся, внутри него забулькало и заклокотало. Он скривился, превозмогая боль.

– Непременно. – Флавий усилил поток серебра. – Только сперва я должен тебя спасти.

– Слишком поздно… – Пристав опустил веки. – За все надо платить.

– Нет, – замотал головой Флавий.

Он напрягся, черпая из змеевика все, что можно. Серебро полилось из его пальцев потоком. Навстречу ему, бурля и пузырясь, перло золото.

– Останови… – пристав приподнял голову. Жилы на его шее вздулись, – рыжую курицу, – прохрипел он и обмяк.

Жизнь уходила из Гузя, будто огонь из тлеющего костра. Сусаль душила пристава, превращая в золотого истукана. Поток серебра из рук Флавия ослабел, будто отцовский медальон не хотел больше бороться.

– Нет-нет! – Флавий с силой ударил ладонью по змеевику.

Тело пристава вспыхнуло, ослепляя. Флавий отшатнулся, заслонив ладонью глаза, а когда убрал руку, то вместо Гузя вдоль столешницы тянулась белая полоска пепла.

Флавий распрямил затекшую спину. Ноги ослабли, и он покачнулся, пытаясь удержать равновесие. Егор поймал его за плечи и усадил на лавку.

В тишине всхлипывал и причитал шинкарь. Толстяк забился в угол зала и торопливо осенял себя крестными знамениями.

– Ты ничего не видел, – устало бросил ему Флавий.

Он поднялся, вытряхнул из мошны деньги и ладонями собрал в нее оставшийся от Гузя пепел.

* * *

Рассвело. Розовые лучи били из-за черной полоски леса, предваряя появление светила. На другой стороне неба сгрудились тучи. В их темном нутре то и дело вспыхивали и гасли грозовые зарницы. Флавию захотелось дождя – умыться прохладными струями, очиститься и обновиться. Если бы он воевал с французами, как отец, смерть для него, наверное, стала бы привычным делом. Но судьба сложилась иначе. Нужно ли об этом жалеть? Сколько смертей прошло перед ним за последнее время – об этом хотелось забыть.

Возле шинка высился старый разлапистый тополь. Цепляясь за его скользкие ветви, Флавий забрался саженей на пять над землей. Крыши кобелякских мазанок тянулись вдаль, над ними высились купола Петропавловского собора, кресты Троицкой и Успенской церквей, поодаль вздымались земляные валы старой крепости, их обрамляли извилистые ленты Кобелячки и Ворсклы. Флавий зажмурился. Стены домов сделались прозрачными, воздух наполнился золотистыми бликами. В мире, где каждая вещь горит своим внутренним светом, привычное солнце померкло. Его затмило ослепительное золотое сияние в излучине реки за березовой рощей на другом конце города.

С обочины взлетела стая воронов. Черные птицы, подняв крикливый гвалт, закружили над домами. Флавий пустил Сивого шагом. Сил на спешку не осталось. Рядом, высунув розовый язык, семенил Жучок. Егора пришлось отправить домой, покуда не проснулся любопытный народ: все же при дневном свете голем бросался в глаза своей громоздкой угловатой фигурой.

По улицам Кобеляк рваными шматками стелился туман. Крестьяне стайками тянулись в поля собирать остаток урожая. Бабы тащили завернутые в холстину серпы, горшки и корзины с едой, у мужиков на плечах лежали заточенные косы, деревянные вилы и грабли. Народ шел босой или в лаптях, сапоги на глаза попадались редко. Горожане пялились на Жучка, останавливались и осеняли себя крестным знамением. Пес гордо смотрел вперед, не отвлекаясь на испуганных людей. Из распахнутых ворот богатых куреней выезжали телеги, запряженные волами. Флавий пристроился за одной из таких. В коробе сидели трое малолеток – два пацаненка лет пяти-шести и девочка постарше, и с ними их мать – худая иссушенная малоросска с угольно-черными волосами и плотным загаром на вытянутом усталом лице. Говорят, казаки-запорожцы любили брать в жены полоненных турчанок, оттого здесь прижился такой женский типаж. Муж ее, крупный и тучный, в свином жупане и с бараньей кучмой на голове, развалился на облучке и правил парой гнедых.

Один из пацанят, в белой расшитой сорочке, посмотрев на Флавия, растянул пальцами уголки рта и высунул язык. И тут же получил увесистый подзатыльник от матери. Из глаз мальчугана брызнули слезы, и он уткнулся в худые коленки, но через минуту слегка повернул голову и начал исподтишка подсматривать, сверкая любопытным глазом. Флавий подмигнул пацаненку и улыбнулся. Ребенок тут же снова уткнул лицо в колени.

Возле Петропавловского собора мать растолкала детей; они принялись молиться на голубые купола и золоченые