И сгустился туман - Джули Си Дао

помогает мне призывать спящих. Таким образом, еще находясь на корабле, я могу увидеть страну, которую вскоре назову новым домом. Утомительная необходимость – столь долгое путешествие по воде. Оно заняло у меня больше месяца, но если бы я отправился в путь по суше, то столкнулся бы с любопытными взглядами, сбоями в движении поездов и назойливыми таможенниками. Корабль же – это особый мир, и смертные не могут просто покинуть его в любую минуту, едва пожелают.

– Наверное, вся команда была перед тобой в страхе, – вполголоса замечаю я, представив себя в ловушке на борту судна: волны швыряют корабль, как скорлупку, тебя во мраке преследует нечто с горящими глазами и острыми как лезвия зубами, а сбежать некуда; человеческие тела, одно за другим, безжалостно выпиты досуха. Я стараюсь сдержать дрожь, ибо Влад внимательно за мной наблюдает. – Моя камеристка слыхала, что «Деметра» везла необычный груз – тридцать ящиков с землей.

– Это земля с моей родины. Почва, на которой стоят мои многочисленные замки, мои святилища. Я планирую распределить эти ящики по всей Англии, чтобы иметь убежище везде, куда бы ни отправился, вдали от людских глаз и солнечного света, который я не переношу, как ты сегодня могла убедиться.

– Солнце тебе вредит? При всей твоей мощи и бессмертии?

Он довольно усмехается, хотя я всего лишь констатировала факт, а не пыталась ему польстить.

– Да. У меня тоже есть ограничения, пускай и небольшие. – Влад подходит к настенному зеркалу, но, вопреки ожиданиям, его отражения я не вижу, зеркало показывает лишь комнату. – Зеркала меня больше не замечают. Они покрыты серебром, которое, как говорят, отталкивает зло. Меня нельзя нарисовать на портрете – мой образ неизменно оказывается искажен. Превращается в карикатуру. Но по сравнению с вечной жизнью это ведь сущие пустяки, не так ли?

– Не знаю, – шепчу я, вглядываясь в пустоту, на месте которой должно быть его отражение.

– Я не могу войти в дом без приглашения. Хотя поступить так было бы грубостью, поэтому я даже рад этому условию. – Он оборачивается ко мне с легкой усмешкой: – От одного вида или запаха чеснока мне делается дурно. Вроде бы он способен очищать кровь, тем самым разрушая мой яд. Впрочем, я всегда не любил резкие вкусы и запахи, и вся человеческая пища мне отвратительна.

По какой-то непонятной причине я вдруг вспоминаю мама и Артура с их отвращением к жасминовому чаю и благовониям, которые так любил папа, и поражаюсь сама на себя: что за нелепость – думать об этом в такую минуту!

– Однако необходимость пить кровь, должно быть, тяжкое условие, – говорю я, взирая на безжизненное тело миссис Эджертон, и сердце у меня щемит от того, какой бледной и хрупкой она выглядит в смерти, как легко был задут ее огонь. – Забирать жизни, подобно Богу.

Влад небрежно отмахивается:

– Для меня это не преграда. При необходимости я могу обойтись и животными. Что же до солнечного света, опаляющего кожу, то и это не важно, поскольку дневной поре я предпочитаю ночную. В темноте происходит гораздо больше интересного, верно? – В его глазах вспыхивает голод, но не тот, с каким хищный зверь смотрит на добычу, а, скорее, неудовлетворенное желание, беспредельная черная тоска.

И, помоги мне Господь, мои душа и сердце тянутся к нему, к этому созданию, обладающему чудовищной силой и возможностями, ибо при всей своей мощи он как никто способен понять мое одиночество. Вероятно, именно поэтому я не испытываю перед ним должного страха… ведь я знаю, что под личиной монстра скрывается уязвимая натура, которую он не побоялся мне показать. Он, не доверяющий никому на свете.

– Я чуть не умер от скуки, – он кривит губы от собственного выбора слов, – пока мы медленно шли на запад через Гибралтар, а потом на север через Кельтское море. Но у меня была ты, Люси. Юная и невинная, ты тем не менее понимаешь, что я не столько отнял жизнь у этой женщины, сколько подарил мгновения абсолютного счастья, какого она никогда не испытывала. Великую страсть, о которой она грезила… и о которой грезишь ты, – добавляет он с такой проницательностью, что я краснею. – А теперь, когда я все тебе рассказал, попрошу тебя сделать кое-что для меня. Мне хочется музыки. Сыграешь?

Я удивленно оглядываюсь на арфу:

– На фортепьяно я играю гораздо лучше.

– Сделай мне одолжение.

Я нерешительно провожу по струнам – а вдруг они еще теплые от прикосновений вдовы? Нет, остыли.

– Это просьба? Ты не приказываешь мне, как приказывал ей?

Глаза Влада вспыхивают.

– Мне больше нравится, когда ты действуешь по доброй воле. Ну, довольно разговоров. Сыграй.

Мама всегда настаивала, что я должна добиться совершенства в игре на музыкальном инструменте. В детстве я ненавидела фортепьяно, но по мере взросления поняла, что это отличный повод привлечь к себе внимание на балах и дать мужчинам возможность любоваться мной в открытую. На арфе же я играла только в дуэте с Миной, благодаря которой разучила несколько пьес, – мы музицировали, сидя бок о бок, и наши руки создавали прекрасную гармонию. И сейчас я беру вступительные аккорды к одному из наших дуэтов, только исполнять его буду сольно… во всяком случае, так я предполагаю.

С легкостью, которая полностью является заслугой Мины, мои пальцы выплетают мелодию, а за спиной неожиданно вырастает Влад. От его близости у меня захватывает дух. Когда же его бледные руки оказываются по обе стороны от меня, мое сердце начинает колотиться как сумасшедшее. Он, однако, прикасается не ко мне, но к струнам, и вступает в дуэт, с безупречной точностью выводя вторую партию. Он придвигается еще ближе, его дыхание шевелит волосы у меня на макушке, а пуговицы жилета вжимаются мне в спину.

Словно в трансе, я сдвигаюсь вперед, на самый край пуфа. Теперь мои колени касаются арфы. Не прерывая музыки, Влад усаживается сзади, объяв меня руками и ногами. Продолжая играть, он зарывается лицом мне в волосы, и я безотчетно трепещу, впервые ощущая такое единение с ним, даже после всех наших ночных ласк. Я беспомощно тону, теряюсь в нем, как ракушка в глубинах океана. Откидываюсь назад и ощущаю на своем нагом плече его ледяные губы.

Темп музыки нарастает, как и пыл его поцелуев. Он исследует мое тело, слегка прикусывая кожу зубами, и я не могу сдержать сладостного вздоха. В этой части пьесы он должен играть на центральных струнах арфы, и его объятья делаются теснее. Влад ведет мелодию, я