Последний поцелуй вдовы - Лисавета Челищева

Амир аль-Мандир, Хранитель Священного Огня, стоял на коленях перед Атарваном Сахибом, Предводителем Церкви. Лицо Сахиба было изрезано морщинами, словно древний пергамент, хранящий бесчисленные истории, а его глаза горели тусклым, но проницательным огнем.

— Но я чувствую, что ее можно пробудить, — голос Амира был низким, почти мольбой. — Ей нужна лишь малая толика наставления, чтобы укротить свой бушующий дух, и тогда она вспомнит все, что было утрачено, и восстановит хрупкое равновесие в Совете.

— Наставления, о каких наставлениях ты говоришь, сын мой? — голос Сахиба был подобен шипению змеи. — Забыл ли ты священные обеты Ордена Пламени? Неужели ты будешь играть с ее судьбой целую вечность? Ты теперь смертен, вспомни об этом!

— Но мы не можем потерять ее! — страсть в голосе Амира нарастала. — Я знаю, что сейчас она блуждает во тьме. Их интриги загнали ее в этот лабиринт. Но свет, что она способна излучать, когда ее душа обретает покой, все еще тлеет в ее глубинах!

— Она сама избрала этот путь забвения, — ответил Сахиб, и в его голосе прозвучало холодное разочарование. — Разве ты не наблюдал за ней достаточно долго? Ее религия соткана из страданий. Ее молитва — это вопль отчаяния. Она не способна на свет, который нам нужен.

— …Разве не религия — величайшая иллюзия, когда-либо созданная для рода людского? — голос Амира был полон горечи. — Как можем мы винить их за то, что они не видят света в темноте, если мы сами надели им на глаза повязку в самом начале?

— Суть в том, мой дорогой сын, — Сахиб склонил голову, и его взгляд стал еще более пронзительным, — что они сами не желают снять эту повязку, хотя по своей природе вполне способны на это. Те же, кто в конце концов срывает ее, уже не могут развидеть свет и осознают, что тьма была лишь иллюзией, заставлявшей их думать, что они одиноки в этой беспросветной мгле. Мы дарим им этот путь. Путь к свету через мглу и испытания. Им нужно лишь пробудиться, чтобы действовать. Однако это стремление к великой истине должно исходить лишь из глубины души человека. Ни от кого другого. Иначе ты можешь лишь причинить ему еще больше страданий своим наставлением и толкнуть его глубже в мрак туннеля. Даже если твои намерения были чисты… Пробудить кого-то — это тяжелая ноша, сын мой. И порой смертоносная. — предводитель Церкви умолк, и его Аколиты, словно тени, склонились в безмолвном почтении.

— …Я поступлю так, как считаю нужным, — прошептал Амир, поднимаясь с колен.

— Я лишь хотел предостеречь тебя, сын мой.

— Вы не мой отец, чтобы так называть меня, — ответил Амир, и его взгляд, полный вызова, устремился на колоссальное, затененное изваяние Ахура Мазды.

Он склонился, не перед человеком, а перед древней силой, которую оно олицетворяло.

— Я слушаю лишь Его. И Его воля велит мне помочь ей.

— …Можешь ли ты быть абсолютно уверен, что именно Его голос ты слышишь? — в голосе Сахиба прозвучало сомнение.

— Я отдал свое бессмертие, саму суть вечности, чтобы воспринимать Его истину сквозь хрупкий сосуд смертных ушей. Истинный вопрос в том… Обладаете ли вы еще этой ясностью слуха?

— …У тебя есть миссия, — голос Сахиба вновь обрел свою властность. — Не забывай об этом. За то, что мы тебе даем, ты обещал исполнять нашу волю до конца контракта. Мы доверяем тебе сохранить хрупкое Равновесие в Совете. Следить за тем, чтобы Хранитель не склонился ни к слепящему сиянию Света, ни к соблазнительным объятиям Глубокой Тьмы. Исполни же свой долг.

САНДРИНА

Едва живая, я пробиралась по извилистым улочкам, что вели к сердцу города, после того как этот надменный Жнец оставил меня у водопада. Дерзость! Неужели он полагал, что два часа пешего пути от городских окраин — это пустяк для леди?

Я поймала карету, что скользнула по мокрым булыжникам, и направилась прямиком домой. Близнецы были удивлены столь раннему моему появлению — обычно я задерживалась на работе до поздней ночи. Они сказали, что Амир еще не возвращался. Тревожная мысль кольнула мое сердце: он волнуется? Ищет меня сейчас в сумеречных закоулках Дэсмура?

Я решила вернуться в Совет, быть может, он все еще там, в плену бесконечных прений.

Но едва я ступила за порог, как наткнулась на Амира.

— Моя госпожа! Вы здесь! Хвала Всевышнему! — в его голосе прозвучало такое облегчение, что он забыл о всяких приличиях. Его руки легли мне на плечи, и он притянул меня к себе в объятие, что было столь же неожиданным, сколь и утешительным.

Смятение охватило меня, но по коже пробежали странные, приятные мурашки. Амир, осознав свою несдержанность, поспешно отступил, его лицо приобрело оттенок смущения.

Из глубины дома донесся тихий смешок Ималдина, а маленький Анатель, словно лучик света, подбежал к Амиру. Тот опустился на одно колено и поднял мальчика на руки, и тот крепко обнял его за шею.

Затем Амир вновь обрел свою обычную серьезность, и его взгляд стал пронзительным.

— Что он сделал с вами? Что ему было нужно? — голос его был тих, но в нем звучала скрытая угроза. — Должен ли я призвать Орден Дахмы, чтобы они покарали его за столь вопиющее похищение?

Я лишь покачала головой, отгоняя эту мрачную мысль.

Я рассказала ему о словах Жнеца, о его загадочных намеках, о пророчестве и о том, как он, словно тень, растворился в водопаде. Но я умолчала о невыносимой, пульсирующей боли в висках, что преследовала меня со вчерашнего дня, с того самого момента в соборе. И о странном ощущении, будто я пробуждаюсь от амнезии, о которой даже не подозревала. Сначала Лорд фон Ур, теперь Жнец… Словно завеса медленно, но неумолимо поднималась, открывая то, что было скрыто.

Амир, выслушав меня, предложил отправиться в одно место. Он не объяснил, куда именно, лишь его взгляд, полный тайны, обещал нечто важное.

На этот раз это было не то мрачное убежище для бездомных, где стены пропитаны отчаянием. Это был приют-госпиталь, окутанный ореолом тихой, но глубокой скорби.

Амир повел меня внутрь, и каждый наш шаг отдавался эхом в длинных, полутемных коридорах.

Поначалу я ничего не понимала. Мы вошли в палату спящих детишек на десяти койках. А Амир просто сел на стул, закрыв глаза, и погрузился в неподвижность, словно статуя. Я стояла рядом, охваченная недоумением, пытаясь разгадать его молчаливый ритуал.

И тут я заметила. Едва уловимое, призрачное свечение, исходящее