Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

— Я не был вдрызг пьян! — возмущённо запротестовал я. — Да, я был навеселе. Но я не буянил! Я только… — Я запнулся. — Я, возможно, немного громко разговаривал. Так, э… ты уже всё это знаешь?

Грифиус усмехнулся. — Злые сплетни разносятся ещё быстрее дурных вестей. Ты ел призрачную камбалу, верно? Она ведь прямо-таки сверхъестественно вкусна?

— Сверхъестественно! Именно! — ответил я. — Вот это выражение я и искал. Никогда ещё я не ел морепродуктов со столь трансцендентным вкусом, как в «Рыбе-факеле». Но скажи, Грифиус, можно задать тебе невежливый, даже бесцеремонный вопрос?

— Быть невежливым и бесцеремонным — естественное право молодости, — добродушно отозвался он и кивнул.

— Ну… как бы это сказать… — нерешительно начал я, ибо вопрос и впрямь был личный и бестактный и в худшем случае мог привести к тому, что меня выставят вон. Но я просто обязан был его задать, иначе меня бы разорвало. — Ну, э-э, ты, вероятно, знаешь, что Данцелот тем временем скончался…

— Да, знаю, — ответил Грифиус дрожащим голосом.

— И, э-э, что он мирно отошёл в мир иной в почтенном возрасте восьмисот восьмидесяти восьми лет, необычайно высоком даже для драконгорцев?

— И это мне известно, да.

— Тогда должен честно признаться, что едва ли могу постичь, как ты… Ну, то есть ты ведь уже много лет назад был поэтическим крёстным Данцелота, э-э… — Я сбился. — Господи, как бы это сказать… — Я умолк. Никак не мог выдавить из себя нужные слова.

— Ты хочешь узнать, почему я всё ещё жив, не так ли? Пока мой ученик Данцелот уже давно мёртв, — избавил меня Грифиус удивительно твёрдым голосом. — Ты хочешь узнать, почему и я до сих пор не окочурился, хотя принадлежу к поколению драконгорцев, представители которого уже все до единого преставились. Ты хочешь узнать, почему я сижу здесь живёхонький, тогда как все мои современники, школьные товарищи и друзья по учёбе, спутники и близкие родственники, даже некоторые внуки, уже давно кремированы и развеяны по ветру. Вот что ты хочешь узнать.

— Э-э, да, — ответил я, впечатлённый его прямотой. — Я бы не стал выражаться столь резко. Но это всё-таки, ну да, довольно поразительно.

— И всё же я не призрак! Можешь потрогать меня, если хочешь. — Старик покачал головой. — Иногда я и сам едва в это верю. Это не просто поразительно, мой мальчик, это прямо-таки природная невозможность! Феномен драконгорской биологии. В объяснение я могу предложить тебе два возможных ответа. — Он поднял два пальца. — Один охватывает и объясняет всё дело почти в эпической форме, а потому несколько длиннее. Другой состоит всего из одного слова. Какой ты предпочтёшь?

— Тогда, пожалуйста, тот, что из одного слова, — нетерпеливо попросил я.

— Эйдернорн! — драматически воскликнул Грифиус, уронил когтистую лапу на письменный стол и взглянул на меня с таким видом, будто ждал аплодисментов за только что произнесённый блестящий монолог.

— Как, прости? — неуверенно спросил я.

— Ты всё понял.

— Эйдернорн? — неповоротливо повторил я. — Вот и объяснение?

— Во всяком случае, одним словом, — сказал Грифиус. — Эйдернорн — этот столь исключительно обласканный природой остров — отвечает за моё долголетие. На самом деле всё не намного сложнее. Но полагаю, теперь ты всё-таки хочешь услышать подробную версию? М?

Я усердно закивал. — Очень прошу! Если тебе не трудно.

Грифиус поёрзал на стуле, словно искал более удобную позу для рассказа, который потребует немало времени. — Лучше всего начать с Линдурмфеста, как тебе? Ведь тебе, возможно, будет интересно и то, почему я его покинул. Как покинул его ты.

— Да, пожалуйста, — ответил я. — Со всеми подробностями. — Я огляделся. — Можно мне сесть?

— Конечно, — воскликнул Грифиус и хлопнул себя по лбу. — Ты должен меня простить, но в одиночном заточении маяка со временем начисто утрачиваешь все правила обхождения. Вежливость — слово, которое мне теперь приходится искать в словаре. — Он обвёл комнату лапой. — Как видишь, в отношении мебели я следую примеру своего любимого поэта Яхудира Оденфатера, который однажды, по крайней мере приблизительно, сказал: „У меня три стула: один для одиночества, два для дружбы и три для общества“. Так что выбирай любой!

Свободен был всё равно только один стул: один Грифиус занимал своим необъятным задом, а на другом громоздилась толстая стопка географических карт. Поэтому я сел на единственный свободный предмет мебели. — Я, э-э, весь внимание, — подбодрил я его.

Одоструг улыбнулся. — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, Хильдегунст. Ты думаешь: «Это самый древний хрыч, какого я когда-либо видел. Почему он, собственно, ещё не умер?» Но это совершенно нормально. Потому что я сам говорю себе то же самое каждое утро, когда смотрюсь в зеркало. Хочешь, сначала скажу тебе, сколько мне лет?

— Это меня и впрямь интересует, — ответил я.

— Но этого я сказать не могу. Потому что в какой-то момент перестал считать. Лет накопилось столько, что поначалу эта цифра приводила меня в уныние, а потом стала просто пугать. На девятистах девяноста девяти я попросту остановился. Так что по моим собственным подсчётам мой возраст всё ещё трёхзначный, хотя на самом деле давно уже четырёхзначный, а чувствую я себя пятизначным. — Грифиус сухо кашлянул.

— Я помню события, пережитые мною лично, которые молодёжь нынче считает легендами или сказаниями седой старины, найти которые можно лишь в старых книгах сказок. Стареть — невесело. Но и умереть молодым тоже не очень-то приятно. Молодость — не заслуга. Молодым каждый когда-нибудь бывает. А вот состариться удаётся не всем.

— Значит, ты покинул Линдурмфест, — сменил я тему. — Сам я тогда сбежал из жажды приключений. Я был чистым листом и хотел отыскать