Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

этом отдалённом острове вообще знал, что такое поэтический крёстный отец? Я ответил как можно отчётливее: — Мой поэтический крёстный отец… э-э, мой поэтический крёстный отец был Данцелот фон Слоговерт.

Едва я произнёс это, как услышал механические звуки. Щелчок, клацанье и ржавый скрежет. Затем входная дверь со скрипом распахнулась. Маяк с дверной механикой, вот это да! Стали видны тёмный коридор и лестница наверх. Снова тот же голос, на сей раз изнутри башни: — Закройте дверь и поднимайтесь! Вытрите ноги!

Я едва мог поверить своему счастью: мне разрешили войти в маяк! Уже со второй попытки. Неужели всё так просто? Я торопливо вытер ноги о толстый коврик, проскользнул внутрь и закрыл за собой дверь. По винтовой лестнице я поднимался степенно и бесшумно, чтобы не показаться буйным незваным гостем с дурными манерами. Лестница была добротная, каменная, с низкими и широкими ступенями. Тот, кто её спроектировал, явно кое-что понимал. А именно: лестница, которой пользуешься по нескольку раз в день, не должна быть крутой или опасной — она должна быть удобной и надёжной. На такой лестнице можно было состариться. И было там ещё кое-что приятное — в воздухе витал знакомый запах. Слегка кисловатый и затхлый, как старый хлеб. Что он мне напоминал? Почему казался приятным? С колотящимся сердцем я поднимался всё выше, пока не достиг жилого этажа. Там я всё тем же сдержанным и размеренным шагом вошёл через открытую дверь в восьмиугольную комнату. В ней было четыре высоких узких окна, пропускавших совсем немного света. У большинства из восьми стен стояли простые деревянные полки с книгами и бумажными свитками, старыми картами и письменными принадлежностями, а также несколько грубоватых комодов с выдвижными ящиками. Два длинных массивных рабочих стола и большой письменный стол, все заваленные толстыми фолиантами и стопками бумаги; перед ними — два крепких дубовых стула. Тут и там в полумраке я различал очертания старомодных оптических, навигационных и измерительных приборов: телескопов, микроскопов и секстантов. Но попадались и предметы, о назначении которых я не имел ни малейшего понятия. Посреди комнаты стоял массивный письменный стол из тёмного, богато украшенного резьбой дерева, а за ним сидела грузная фигура, которую в тусклом свете я пока не мог толком разглядеть. Она тяжело дышала.

И тут я внезапно понял, чем здесь так знакомо пахло: Данцелотом, моим поэтическим крёстным! Или, вернее сказать: так пахнут помещения, где обитают очень старые драконгорцы. Это был запах кабинета Данцелота. Не особенно соблазнительный, но и не неприятный — действительно, словно старый хлеб на закваске, который потихоньку плесневеет, с примесью выдохшегося кофе. Робея и одновременно набираясь храбрости, я приблизился на два-три шага. Фигура за письменным столом тоже пошевелилась. Она отчётливо застонала и, казалось, лишь с великим трудом выпрямлялась. Теперь я мог рассмотреть её лучше.

— Д… добрый день! — почтительно пролепетал я и тут же снова лишился дара речи.

Потому что это был драконгорец! Да, вне всякого сомнения, там сидел мой соплеменник, житель Линдурмфеста. И не только это, мой лучший Хахмед, — я даже знал его имя! Его изображение, искусно выгравированный на меди портрет, сколько я себя помню, висело за письменным столом моего поэтического крёстного Данцелота фон Слоговерта. Пока он разглагольствовал и поучал, я от скуки так часто его разглядывал, что это лицо стало мне почти таким же знакомым, как лицо самого Данцелота. И хотя лично я с этим дракогорцем никогда не встречался, я без всякого сомнения знал, кто сидит передо мной: не кто иной, как Грифиус фон Одоструг, самый знаменитый классический писатель Замонии! Одоструг, легендарный автор романа «Рыцарь Хемпель», величайшего классического произведения литературы Линдурмфеста.

Грифиус фон Одоструг

Он был поэтическим крёстным моего поэтического крёстного. Живое ископаемое, да что там — сама коренная порода замонийской литературы, её основание. Должно быть, он был самым старым драконгорцем, какого я когда-либо встречал. Вероятно, вообще самым старым из ныне живущих представителей моего рода. А ведь ещё минуту назад я поставил бы всё своё состояние на то, что Одоструг уже давно мёртв и похоронен.

— Здравствуй, Хильдегунст! — сказал Грифиус душераздирающе надтреснутым голосом. — Как хорошо, что ты наконец пришёл. Я жду тебя уже довольно давно.

Вообще-то это был самый подходящий миг для обморока. Но я сохранил удивительное самообладание.

— Ты… ты ждал меня? — только и пролепетал я, пока глаза понемногу привыкали к рассеянному освещению. Особенно меня поразило картографическое разнообразие этой комнаты: сухопутные, морские и небесные карты всех видов висели на стенах и деревянных стойках, лежали свёрнутыми на полках, стояли в больших вазах и были сложены стопками на столах. Потолок комнаты украшала чёрная карта звёздного неба с золотыми и серебряными небесными телами. Огромный ковёр, на котором стояли я и большая часть мебели, представлял собой искусно вытканную карту всей Замонии.

— Да и нет, — ответил древний драконгорец. — Скажем так: у меня были веские основания надеяться, что ты когда-нибудь сюда заявишься. И, похоже, я в самом деле не так уж ошибался. Дело вот в чём: твой поэтический крёстный Данцелот, который, как тебе, разумеется, известно, был моим учеником, — единственный, кого я — под клятвой абсолютного молчания — известил о своём пребывании на Эйдернорне. Я отправил ему отсюда несколько писем — и никому больше. Только ему я объяснил причины своего бегства с Линдурмфеста. А позднее сообщил и о том, почему осел здесь и чем, собственно, занимаюсь на Эйдернорне. Я описал ему остров с его достопримечательностями, явлениями и преимуществами настолько подробно, насколько мог. В смутной надежде, что он последует за мной сюда. — Старец вздохнул и шумно втянул воздух, из чего я заключил, что к долгим речам он уже не привык.

— Но мне с самого начала было ясно, — продолжил он, — что это может остаться лишь благим пожеланием. Уже хотя бы из-за пресловутого отказа Данцелота покидать Линдурмфест. Путешествия были для него попросту невозможны, подвижен он был, как тысячелетний дуб. С тем же успехом его можно было призывать питаться мясом. Однако моими письмами я всё-таки посеял в его мозгу семя любопытства к Эйдернорну. Надеясь также, что эту жажду знаний он передаст тебе. Когда я прочитал в литературных журналах, что ты тем временем стал успешным писателем, который к тому же вдоволь колесит