Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Когда я добрался до городской окраины, то угодил на одно из многочисленных пляжных празднеств, которые на Эйдернорне с беспощадной регулярностью устраивают главным образом для островных гостей. Это было так называемое «Пляжебеговое гулянье», посвящённое этим крикливым недоптицам, которые своим воплем так упорно отравляют мне прогулки. Там стояли ларьки с пляжебеговым пивом и пляжебеговым вином, пляжебеговым кофе, пляжебеговым лимонадом и пляжебеговым пирогом, пляжебеговой картошкой на гриле, пляжебеговыми жареными колбасками и пляжебеговыми рыбными булочками. Имелся тир, где надо было неуклюжими мячами бросать в вырезанных из дерева пляжебегов, и пляжебеговая лотерея, в которой можно было выиграть вязаные шерстяные шапки-пляжебеги. Не слишком убедительно наряженные пляжебегами жонглёры, ковылявшие на ходулях, пугали посетителей плохо сымитированным пляжебеговым криком и лихорадочным хлопаньем крыльев. Они изо всех сил старались травмировать на всю дальнейшую жизнь не только маленьких гостей, но и меня. От них мне этой ночью наверняка будут сниться кошмары. И, конечно, повсюду стаями расхаживали и настоящие, взятые под охрану природы поганые птицы. Они вели себя как и подобает вдрызг пьяным почётным гостям, которым всё позволено: каркали и верещали, обжирались остатками еды, пили пиво и вино из луж и полупустых стаканов, а потом с хрипом блевали в прибой. О-ТВРА-ТИ-ТЕЛЬ-НО! Похоже, у этих животных вовсе не осталось природных инстинктов. Однако зверский голод позволил мне и при столь неаппетитных обстоятельствах впихнуть в себя несколько хрустящих пляжебеговых жареных колбасок.

У кромки моря под распевание традиционных эйдернорнских песен сжигали чудовищный пляжебеговый фетиш — архаическое зрелище, которое долго меня завораживало. Гигантскую птицу, кое-как сляпанную из папье-маше, высушенного пляжного овса и пляжебеговых перьев, облили горючей жидкостью и подожгли. Пока истукан при сгорании извергал шлейф смоляно-чёрного дыма, опасно потрескивал и зверски вонял, хор береговых гномов распевал меланхоличный фольклор на языке, изобилующем необычными каркающими звуками, которого я прежде никогда не слышал. Если они так почитали эту нелетающую птицу, зачем тогда сжигали её изображение? Смысл многих народных обычаев часто неизвестен даже тем, кто их соблюдает, мой дорогой Хахмед. Зачем эйдернорнцы сжигают огромных картонных птиц? Зачем драконгорцы празднуют Хамулимепп? Зачем горные друиды с пением прыгают в Демоново ущелье?

Жизнь коротка

А искусство вечно

Оно машет и шлёт привет

Седьмое письмо

События нынешнего дня, мой лучший друг Хахмед, превзошли всё, что до сих пор случалось со мной на этом чудесном острове. У меня было запланировано два дела: во-первых, осмотр особенно рекомендованного доктором де Бонгом маяка («Вас ждёт сюрприз», — пообещал он), а во-вторых, очередная партия в кракенфик с его братом Боханном, которую я ни в коем случае не хотел пропустить — ещё и потому, что мне необходимо было восстановить свою подпорченную кракенфикерскую честь. Поэтому я намеревался явиться в назначенное время.

Ещё по дороге к маяку — сперва в карете, а затем немного пешком — меня вновь настигла нелепая мысль, которая в последнее время уже не раз занимала меня. Всякий раз, когда я совершаю ошибку и поднимаю взгляд к эйдернорнскому облачному небу, во мне крепнет подозрение, что вижу там не множество облаков, непрестанно возникающих и меняющих своё расположение, а одно существо, всего лишь меняющее свой облик! Понимаешь, что я имею в виду, Хахмед? Я никак не могу отделаться от безумной мысли, что это вовсе не бесконечный поток образующихся и вновь рассеивающихся паровых образований, а единая биологическая масса, наподобие грибной колонии или гигантской губки. Эта огромная туча торчит наверху, словно живой организм, дикий и непредсказуемый зверь. Как акула, непрестанно кружащая возле своей жертвы, как тигр на опушке джунглей, подстерегающий деревню. Разумный хищник, который порой отступает и по нескольку дней не показывается. Но снова и снова возвращается, чтобы терроризировать остров.

Я знаю, что это чепуха: облака, не рассеивающиеся сотни или тысячи лет, потому что они — некая разновидность живых существ, — совершенно нелепо! Но ведь есть определённые признаки, которые, как мне всё время кажется, я различаю: бородавки или шрамы. Определённые узоры. Вечно один и тот же завиток, который, кажется, всегда находится на одном и том же месте, как родинка или татуировка. И да, я уже знаю, что ты охотно сказал бы мне сейчас, мой разносторонне образованный друг: что я разбираюсь в естественных науках примерно столько же, сколько курица — в лае. Что облака — не более чем мимолётные туманы и никогда не могут обрести твёрдую форму или тем более превратиться в органическую субстанцию. И что для тебя загадка, как я вообще сумел прожить жизнь с таким детским представлением о мире. Но что мне делать? Недавно я увидел в витрине художественной мастерской на Косом Ряду одну из тех популярных у туристов эйдернорнских картин маслом, где большой парусник многорукий кракен тащит на морское дно. Я просто не мог иначе и вынужден был навязчиво перевернуть эту картину в воображении вверх ногами. И тогда внезапно показалось, будто облачный кракен тянет корабль ввысь, к небу. Для меня это обрело совершенно новый и ужасающий смысл. Я беспомощно отдан во власть своей болезненной фантазии. В последнее время я спрашиваю себя, не могут ли эти взвинченные представления быть также следствием недостатка общения и постепенно нарастающего одиночества на этом проклятом острове. Я, конечно, использую всякую возможность побеседовать с жителями, гостиничным персоналом, владельцами лавок и служащими санатория, но это, разумеется, всегда лишь поверхностные разговоры. Так продолжаться всё время моего пребывания не может — мне срочно требуется более содержательное интеллектуальное общение.

Поэтому я и хотел сегодня непременно снова посетить маяк и завязать разговор с его смотрителем. Неважно, каким чудаком он окажется. Мне было всё равно, даже если меня опять отошьют. Тогда я попробую у следующего маяка и у следующего за ним — до тех пор, пока кто-нибудь не откроет дверь, — так я, по крайней мере, решил. Ещё сто десять возможностей получить от ворот поворот! Я сделан из жилистого драконьего мяса, как ты знаешь. Вероятно, проникнуть в башни считается невозможным только потому, что ещё никто не попытался сделать это как следует.

Выйдя из кареты и прежде чем пуститься в пеший путь, я вспомнил о своём научном долге и провёл ещё одно измерение