Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

застыл и лишь смотрел на модель, с которой теперь случилось нечто чудесное: надписи на камнях начали двигаться! Да, в самом деле казалось, будто они внезапно ожили. По знакам на надгробиях побежали круги, словно по тихому пруду, в который бросили камни. Открытый люк обнажил участок облачного неба, пребывавшего в неистовом движении и местами пронзаемого отдельными солнечными лучами. Эйдернорнский полуденный свет — эта неповторимая стремительная смена света и тени — теперь падал на камни и заставлял плясать выгравированные знаки. Казалось, они изгибаются и вытягиваются, меняют форму и местами меняются. Разумеется, это были лишь обманы чувств, но казалось, будто они хореографически выверены и точно рассчитаны.

«Говорящие надгробия!» — ошеломлённо воскликнул я, голосом маленького ребёнка. Ну конечно: это был их язык знаков, их способ общения. Камни говорили лишь при таком освещении, которое создавали облака над Эйдернорном. Закутанная служащая издала скрипучий звук — то ли злорадный смех, то ли проклятие, — и в распахнутый потолочный люк с гулом ворвался порыв ветра. Он подхватил мой плащ и надул его, как парус. Внезапно я ощутил запах моря, его устрашающей и монументальной гнили. Я вспомнил случай в мастерской Мануоло де Бонга, когда ветер распахнул дверь и заставил клёперы загреметь. Одновременно мне пришлось бороться с плащом, который вёл себя как живое существо, приглашающее меня пуститься в пляску святого Витта. Я спотыкался, бранился и кружился, отчаянно пытаясь усмирить проклятую одежду. Затем всё внезапно прекратилось: гул, ветер и запах моря. Музейная служительница закрыла люк. В зале воцарилась полная тишина, и норнка снова стояла на прежнем месте. Произошло ли вообще что-нибудь? Или я всё это лишь вообразил? От закутанной служащей я наверняка не получил бы толкового ответа, поэтому, всё ещё ошеломлённый и поправляя плащ, прочёл текст на постаменте:

Говорящие надгробия Эйдернорна

Глиняная модель, масштаб 1:10.

Место находки: эйдернорнское островное кладбище.

Происхождение и возраст неизвестны.

Если в полдень при определённых метеорологических условиях дневной свет падает на камни, иногда можно наблюдать оптическое явление. Надписи на камнях, по-видимому, необъяснимым образом начинают двигаться и общаться со зрителем посредством своего рода языка знаков. Поэтому в народе их называют Говорящими надгробиями или, на эйдернорнском диалекте, Пратящими Приелями.

Тут я понял: я осматривал надгробия в неподходящее время дня, при неверном освещении и неправильной погоде, потому они и не разговаривали со мной. Здесь, в музее, это, очевидно, работало даже на модели. На этот раз я пришёл вовремя.

У меня слегка кружилась голова — вероятно, от той дикой пляски с плащом, — поэтому я в довольно скверном самочувствии покинул зал и вышел в соседний коридор, где снова было больше посетителей.

Но там моё недомогание ещё усилилось. Ноги у меня задрожали, в желудке опять стало муторно, на этот раз сильнее прежнего. Да что же со мной такое? Обезвоживание? Я давно был на ногах, уже отыграл партию в кракенфик и долго ничего не пил. Неужели надвигался коллапс кровообращения? Обморок? Я едва не забыл, что вообще-то являюсь пациентом. Быть может, я переборщил с физическими нагрузками — на этом острове всё было ужасно утомительно! Это кто-то смеялся? Надо мной? Неужели остаточное действие моего опьянения дюнным вином? Ураганного хлеба? И того и другого вместе? Или просто то самое обычное недомогание, которое мне уже не раз доводилось испытывать в музеях и наблюдать у других посетителей? Я называю это «музейным шатанием» — временным состоянием утраты самоконтроля и ориентации, которое может настичь человека в больших лабиринтообразных музеях от переизбытка впечатлений. Да, мой дорогой друг, такое бывает, это болезнь цивилизации! Людей в состоянии музейного шатания узнаёшь по тому, что движутся они неуверенно и пошатываясь. По испарине на лбу и по тому, что они не замечают даже самых великолепных картин на стенах, с застывшим взглядом ища выход. Я полагаю, что физическое и психическое воздействие культуры вообще недооценивают и что её передозировка вполне способна вызвать токсические последствия — вплоть до отравления культурой.

Но тут меня затошнило уже по-настоящему! Я пошатнулся, налетел на стену и хотел как можно непринуждённее сказать: «Опля!», чтобы замять неловкость, однако из меня вышло совсем другое. А именно мой завтрак! К собственному своему изумлению и к изумлению прочих посетителей я, хрипя, изверг его на непокрытый, натёртый до блеска паркетный пол. Малыш-молчлинг, державший мать за руку, уставился на меня в ужасе и заплакал.

Я, пошатываясь, бежал к ближайшим уборным, пока на меня не обратили внимания ещё больше людей или, чего доброго, музейные норны. Лишь когда я прополоскал там рот свежей питьевой водой и увидел в зеркале свой стеклянный взгляд, до меня дошло, что произошло: предсказание доктора де Бонга сбылось! Ну да, морская болезнь всё-таки меня настигла. В точности как предвидел стихотворствующий доктор, мой лучший Хахмед! Какое там музейное шатание! Чепуха! Это была месть морских богов, от которой никому не уйти. Она пришла поздно, зато с неотвратимостью налоговой доплаты. Рано или поздно она настигает каждого: одного прямо на палубе «Квопеда» а меня — несколькими днями позже на паркете Музея эйдернорнской культуры. Я искренне пожалел того, кому придётся это убрать, но теперь уже ничего нельзя было изменить. А мой наузеальный пакет совершенно бесполезно лежал в гостиничном номере.

И всё же я отнёсся к этому происшествию довольно легко, почти с весёлой невозмутимостью. Вероятно, потому, что за рвотой всегда следует состояние духовного и телесного облегчения и избавления. Я чувствовал себя очищенным, избавленным от шлаков и освобождённым. Я принёс морским богам свою жертву и очистился, освободившись от их проклятия, — жизнь продолжалась. Я ещё раз умыл лицо и снова вышел в коридор.

С этого мгновения я рассеянно и без всякой ориентации бродил по остальным залам. На оставшиеся экспонаты и сокровища эйдернорнской культуры я смотрел словно сквозь завесу, они стали мне совершенно безразличны: мне хотелось только на свежий воздух, и я ориентировался по указателям:

Готово! Наконец-то я вышел наружу.

Стоило мне снова оказаться снаружи, в ледяном эйдернорнском воздухе, и приняться размеренно глубоко дышать, как он вновь явил свою чудодейственную силу. Моё состояние быстро улучшилось, кровообращение стабилизировалось, и я даже ощутил самый настоящий зверский голод. Поэтому я решил отложить намеченное на сегодня посещение маяка до завтра и направился в Эйдергард, чтобы съесть чего-нибудь