Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Хм… ну и что? Из одной таблички я узнал, что в Городе без дверей находятся древнейшие жилища острова, однако по сей день неизвестно, кто или что некогда в них обитало. Однако убеждены, что они некогда были обитаемы, ибо внутри найдено множество гравировок и знаков, сохранившихся до нынешнего дня. Далее сообщалось, что время их заселения, предположительно, уходит в прошлое куда дальше, чем время обеих крепостей Эйдер и Норн, считающихся вторыми по древности культурными памятниками острова. Итак, неизвестно ни кто создал Город без дверей, ни кто его населял. А затем приводится ещё и обоснование: неизвестно это главным образом потому, что археологические исследования там много лет назад прекратили — и больше не возобновляли! Ты когда-нибудь о таком слышал? Археологические работы, которые бросают? Просто так, без веской причины? Я не знаю учёных более упорных и терпеливых, чем археологи. И чем меньше они находят, тем усерднее копают и исследуют! Сто лет? Тысяча лет? Десять тысяч лет? Да им плевать! Они копают дальше, пока не рухнут. А потом является следующий археолог, вынимает кирку из окоченевших мёртвых пальцев коллеги и копает дальше. Археология — наука, которую главным образом движут разочарования. Как можно просто прекратить раскопки или обмер многотысячелетней археологической загадки, не разгадав её? Это всё равно что повернуть обратно посреди исследовательского плавания в открытом море, потому что попал в штиль. Это столь ненаучно! Эйдернорн — баснословно богатый остров, где процветает курортный туризм и кишмя кишат щедрые ракушечные миллионеры. Просто непостижимо, почему археологическую достопримечательность — да ещё целый «город»! — так безобразно игнорируют и даже призывают туристов попросту обходить её стороной: «Ах, это всего лишь многотысячелетний город без дверей с таинственными знаками — просто не обращайте на него внимания!»

Сначала маяки, о которых возмутительно мало сведений, потом необъяснимо вымершие животные, а теперь вот это: не музей, а сплошная загадка!

Разумеется, это лишь сильнее разжигает моё любопытство, мой лучший Хахмед! Я твёрдо решил как можно скорее рассмотреть эту загадочную достопримечательность под лупой. Уже в третий раз я покинул один из выставочных залов злой и разочарованный.

Дверь в следующий зал была снабжена надписью

гласившей. Здесь речь шла о курьёзной форме эйдернорнской литературы, которую, пожалуй, не совсем неверно переводят на высокозамонийский как «поэзия плавника». В прежние времена плавник лишь переделывали в орудия или строительный материал, но по мере того, как остров становился культурнее, его обработка делалась всё тоньше и изобретательнее. Ремесленники превращались в мастеров художественного ремесла, мастера художественного ремесла — в художников. Уже в начале эйдернорнского Средневековья местные столяры обычно бережно реставрировали обломки кораблекрушений, затем вырезали на них афоризмы и стихи и, наконец, украшали всё орнаментами и виньетками, покрывали корабельным лаком или золотили. Нет ни одного эйдернорнского дома без плавниковой скрижали на стене!

Плавниковая скрижаль

Ты совершенно справедливо предполагаешь, дорогой Хахмед, что перед нами не высокая литература, а фольклор. Но плавниковая скрижаль даёт увлечённому исследователю острова уникальное представление о складе ума эйдернорнцев, их мышлении и истории, об их приземлённой философии и порой косоватом юморе. На стенах висит не менее сотни таких отреставрированных обломков, и некоторые мне удалось перевести с их грубого островного диалекта на высокозамонийский.

Например, на палубной доске, обтёсанной в овал и обрамлённой затейливо нарисованными ракушками и морскими звёздами, написано:

Кто чайку в темноте щипать собрался,

пусть не забудет градовый шлем.

То, что на первый взгляд кажется советом душевнобольного, в действительности есть весьма практичная эйдернорнская житейская мудрость, способная уберечь от вреда здоровью. Ведь каждый эйдернорнец знает: «щипать чайку в темноте» — принятое на этом острове иносказание для того, чтобы после работы вечерком выпить лишнего. А почему на Эйдернорне лучше надеть градовый шлем, когда, мертвецки пьяный, ковыляешь домой сквозь бурю и темноту, мне тебе объяснять уже не нужно, дорогой Хахмед!

На искусно резном лопастном весле было написано:

Устрицу нельзя открыть

макарониной.

Мудрые слова, без сомнения! Здесь говорится о знаменитой соразмерности средств. Иными словами, это разновидность мудрости о том, что на грубый чурбак нужен грубый клин. Простая и вечная житейская истина.

Одна из дощечек содержала пророчество, от которого меня в самом буквальном смысле пробрала дрожь:

Когда море слишком согреется,

морозокрысы выйдут на сушу.

Лучше колыбельной детям не придумаешь, если хочешь травмировать их на всю жизнь. Я снова вспомнил, что непременно хочу съездить на северное побережье: говорят, оттуда можно наблюдать в море морозокрыс — с безопасного расстояния, с утёсов, в подзорную трубу.

Следующая плавниковая скрижаль выделялась уже необычайными размерами. Это была расписанная переплетёнными мотивами осьминогов и морских водорослей дверь капитанской каюты, целиком — с петлями и дверной ручкой — исписанная стихотворением:

Море ста бурь

Край тысячи башен

Там я родился

На острове Эйдернорн.

Где дуют сильнейшие ветры

И пасётся больше всего овец,

Там наследовать мне

И там же умереть суждено!

Ну да, скорее местный патриотизм в виршах, нежели высокая поэзия, однако исторически это довольно легко датировать. Эта плавниковая скрижаль должна происходить из времени, когда маяки уже были построены, ибо преувеличение насчёт тысячи маяков появилось лишь в последние десятилетия.

Следующий выставочный зал был посвящён

В этой области я уже был специалистом — ведь, как ты знаешь, я успел исследовать её в натуре. Поэтому прекрасные медные гравюры с чудовищными мавзолеями, могильными столбами и причудливыми надгробиями не сообщили мне слишком многого нового. Больше всего меня заинтересовал предмет посреди зала. Это была модель Говорящих надгробий, которые я уже видел на эйдернорнском островном кладбище, уменьшенная, на глаз, на четверть и установленная на постаменте. Кроме меня в зале не было посетителей; лишь закутанная и похожая на мёртвую норнская смотрительница стояла в углу. Когда я приблизился к экспонату, музейная служащая, словно по неслышной команде, подошла к рукоятке на стене и принялась крутить её, как колесо шарманки. Однако музыки не раздалось: вместо этого в потолке открылось окно, и широкий луч ослепительного дневного света упал на миниатюру Говорящих надгробий.

Всё это произошло так неожиданно и внушительно, что я в страхе