Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

Вот, значит, как можно упростить дело, если не слишком хочется тщательно исследовать собственное экологическое неблаговидное поведение. Или посетителю предлагают поверить, будто всех этих несчастных созданий истребила Квакваппа? Во всяком случае, число животных, которые на этом сравнительно небольшом острове сперва стремительно распространялись, а затем столь же быстро исчезали, крайне необычно и поразительно. Можно предположить, что на Эйдернорне действует естественный отбор, куда более радикальный, чем во всех прочих уголках Замонии. С этим островком и его условиями жизни следует поскорее поладить — иначе завезённая форма существования здесь очень скоро вылетит в окно. Я уже испытываю это на собственной шкуре. Стоя посреди этого навевающего меланхолию выставочного зала, над которым на проволоках парил давно вымерший утёсный гриф, я вдруг почувствовал себя очень беззащитным и уязвимым.

По крайней мере, они не пытались полностью замолчать тот факт, что исчезновение некоторых видов нередко объясняется попросту тем, что эйдернорнцы считали их вредителями или слишком часто включали в своё меню. Примером тому может служить беспощадная честность, с которой на этой выставке документировано истребление эйдернорнской солончаковой кваквы.

Кваква — или, вернее, была, наряду с пляжебегом ещё одной диковинной пернатой обитательницей этого острова с необычным, не свойственным птицам поведением. Она совершенно не боялась других живых существ, что, несомненно, стало одной из причин сокращения её численности. Но прежде всего дело было в том, что она принадлежала к самым любимым кушаньям эйдернорнского населения: говорят, её мясо и внутренности отличались превосходным вкусом. «Идёт как кваква», — до сих пор говорят здесь, желая подчеркнуть вкусность чего-либо. Её почти самоубийственная доверчивость слишком облегчала поимку кваквы. Достаточно было хоть сколько-нибудь убедительно подражать утиному гоготанью кваквы, а потом накинуть ей мешок на голову, когда она, крякая, ковыляла навстречу, чтобы спариться с мнимой другой кваквой. Внезапная темнота тотчас погружала птицу в транс — кваква полагала, что солнце село и настало время спать. Так она впадала в гипнотическую полудрёму и без сопротивления позволяла проделывать с собой почти всё, что только можно проделать с кваквой. Вероятно, потому, что считала это сном. Но поистине окончательной причиной вымирания кваквы стало изобретение кваквопресса. В музее прямо рядом с чучелом кваквы стоит экземпляр этого ныне уже весьма редкого кухонного инструмента.

Чтобы не затягивать, дорогой мой Хахмед, я попросту переписал для тебя пояснительный текст с выставочной таблички, ибо лучше и сам не сформулировал бы:

Эйдернорнский кваквопресс — изобретённая Пиитом Обельгутом в городе Норнинг (Восточный Эйдернорн) утварь для гастрономических целей. Кваква, яйцекладущее пернатое животное из семейства уток, до своего вымирания жившее и гнездившееся в солончаках южного побережья Эйдернорна, питалась главным образом солоноводными водорослями и морской соляной травой, отчего её мясо имело сильно пересоленный вкус и было почти несъедобно. Поэтому даже после заселения Эйдернорна она веками естественным образом оставалась невредима от сокращения численности или тем более истребления. В ту пору на острове без помех жили десятки тысяч квакв, и они были такой же привычной частью повседневной картины, как пляжебеги. Даже их яиц никто не трогал, поскольку и они отличались чрезвычайной солёностью. Всё радикально изменилось с изобретением Обельгута — кваквопресса, при помощи которого одним-единственным движением руки можно было полностью отжать квакву, извлекая из неё все телесные жидкости, а вместе с ними и по большей части избыточную солёную воду. Благодаря этому мясо кваквы стало не просто съедобным, но даже необычайно деликатесным и в конце концов превратилось в любимое блюдо большинства эйдернорнцев. Пользоваться кваквопрессом было проще простого: живую квакву — она непременно должна была быть живой из-за свёртывания крови — помещали в массивный кухонный прибор из чугуна и затем энергично приводили в действие выжимной механизм, отчего животное за считаные секунды оказывалось полностью отжатым. Последним звуком, который кваква издавала в кваквопрессе, как сообщают многочисленные исторические источники, было удивлённое «Квак!».

Рискуя прослыть бесчувственным, дорогой мой Хахмед, должен признаться: над последней фразой в этом зале, в остальном исполненном благоговейной тишины, я рассмеялся так бессердечно, что присутствовавшая там закутанная музейная служительница укоризненно сверкнула на меня янтарными глазами. И кара за мой бестактный смех последовала незамедлительно — в виде очередного бунта моих желудочных соков. Отрыжка, которую я испустил, была ещё громче и непочтительнее моего дурацкого хохота, и я никому не мог бы поставить в вину подозрение, будто я вошёл в музей в состоянии полного опьянения. Пристыженный, я перешёл в следующий выставочный зал под инквизиторским взглядом норнингки.

было написано над следующей межкомнатной дверью. Это показалось мне интереснее вымершей птицы. Мой литературный крёстный Данцелот настоятельно советовал мне эту не слишком популярную эйдернорнскую достопримечательность, а то, что доктор де Бонг, напротив, настоятельно отговаривал меня от её осмотра, лишь ещё сильнее разжигало мой интерес. Ничто не вызывает такого любопытства, как предмет, о котором существуют противоречивые мнения. И само название: Город без дверей — звучало как заглавие сенсационного фантастического романа или как метафора муравейника либо пчелиного улья. Целого города без дверей я ещё нигде не видел. Даже ни одного-единственного дома без дверей. Дом с дверями, но без ручек, — да, такой я уже видел! Это была психушка, куда поместили одного знакомого писателя после нервного срыва («временно», — говорили тогда врачи, а потом мы больше никогда о нём не слышали). Совсем другая тема.

Этот вновь довольно маленький зал освещён ещё скуднее, чем зал с чучелами животных. Окон в нём вовсе нет, свет дают лишь несколько свечей. Здесь стоят несколько запылённых стеклянных витрин, на стенах висит с полдюжины картин, а ещё имеется небольшая геологическая модель из глины или гипса. Смотреть тут было почти не на что, и смотрителя не было. Тексты на табличках я при этом скверном освещении разбирал с великим трудом, с помощью монокля. На старинных медных гравюрах мне удалось различить нечто похожее на губку исполинских размеров. Продырявленная скала? Мыс или полуостров, далеко выдающийся в море? На нескольких картинах он отчасти окутан туманом, отчего выглядит ещё загадочнее. И это должно быть городом? Дверей я и вправду не увидел. Под стеклом лежало ещё несколько образцов породы — чёрные куски лавы, обросшие окаменевшими ракушками и, вероятно, отколотые от первоначальной скалы. С полдюжины милых акварелей со светящимися плесневыми грибами, якобы растущими там. И упомянутая гипсовая модель — трёхмерное воспроизведение продырявленного мыса, выкрашенное чёрной краской.