Остров тысячи маяков - Вальтер Моэрс

автора гениальнейшего литературного произведения, как поручил мне Данцелот на смертном одре. 9 А у тебя как было? Скука? Пресыщение? Тоже жажда приключений? Ведь ты в ту пору, в отличие от меня, уже должен был быть знаменитым писателем.

— По порядку: «Рыцарь Хемпель» был моей ранней работой, и эта книга до сих пор остаётся моим величайшим успехом, который мне уже никогда не повторить, не говоря уж о том, чтобы превзойти. Что тебе приходит на ум? — Он предостерегающе поднял руку. — Нет-нет, только не вздумай сейчас быть вежливым! Ведь тебе приходит на ум, что это едва ли не худшее, что может случиться с писателем. Верно? Вот именно! Главный выигрыш в самом начале — а потом одни пустышки. Я стал классиком, ещё толком не начав. Это всё равно что родиться собственным прадедом. Что бы я потом ни написал, всё сравнивали с «Хемпелем»: «Грандиозный роман, но до его бессмертного „Рыцаря Хемпеля “ ему, конечно, далеко». Одоструг выпускает блистательный сборник стихов — это прекрасно, но когда же ему вновь удастся такая несравненная проза, как в «Рыцаре Хемпеле»? Или: «Сборник эссе Одоструга принадлежит к числу самых проницательных из всего, что когда-либо публиковалось в этом жанре, — но всё же недостаёт повествовательного блеска „Рыцаря Хемпеля “». Ну и так далее и тому подобное. Я и теперь могу наизусть отбарабанить эти рецензии. Что бы я ни делал, всё уже никогда не было так хорошо, как «Рыцарь Хемпель», понимаешь? Замкнутый круг.

— Но бывает и хуже, — рискнул вставить я. — Например, вовсе не добиться успеха. Или ни разу не быть напечатанным. Написать дебютную книгу, которую никто не прочтёт. И больше ничего.

— Да-да… — прорычал Грифиус. — Вероятно, я даже принадлежу к тем немногим счастливчикам замонийской литературы. Но тогда я был ещё молод. В молодости тебя так распирает честолюбие, что ты не способен наслаждаться успехом. И на проклятом Линдурмфесте мне действительно приходилось проходить сквозь строй. Там ведь так и кишат завистливые коллеги-писатели.

Я махнул рукой. — Кому ты это рассказываешь!

— Я уже и трёх шагов не мог сделать за порог, чтобы не услышать какую-нибудь идиотскую реплику: «Эй, Грифиус, когда же наконец выйдет „Рыцарь Хемпель, часть вторая “?» Или: «Эй, Одоструг, рецензии на твою последнюю книгу были какие-то пресноватые, а?» И всё в том же духе. И, конечно, я был слишком раним. В конце концов я вовсе перестал ходить гулять, сидел безвылазно в своём кабинете и в отчаянии ломал голову, как повторить успех «Рыцаря Хемпеля». Но нельзя писать одного классика за другим, если только тебя не зовут Ойанн Гольго ван Фонтевег. Я был однодневкой среди классиков. Конечно, у меня было ещё несколько посредственных успехов. Но один-единственный настоящий главный выигрыш — всё остальное были утешительные призы. В конце концов я и сам уверился, что в творческом отношении лучшие времена у меня уже позади. И не нашлось никого, кто разубедил бы меня в этом. Прошли годы, прежде чем я наконец понял: разумный выход из этой дилеммы может быть только один. Мне нужно было изобрести себя заново. Принять другую личность. Начать сначала, перейти к иной художественной дисциплине. Ну, что-то в этом роде. Но для этого мне в любом случае пришлось покинуть Линдурмфест. Сжечь мосты. Отправиться в путь.

— Со мной произошло нечто похожее, — вставил я. — Останься я на Линдурмфесте, и зачах бы, как неполитое комнатное растение.

— У нас с тобой есть кое-что общее, — ответил Грифиус. — Собственно, с той минуты я отправился на поиски философского камня. Но не легендарного чудо-камня алхимии, а его соответствия в искусстве. Вечного, непрестанно самообновляющегося источника вдохновения. Непредсказуемого Орма, который пронизал меня, когда я писал «Рыцаря Хемпеля», мне уже было недостаточно. Если можно написать одно шедевральное произведение, почему нельзя писать одно за другим? В чём секрет вечного, неиссякающего вдохновения высшего уровня? Вот какие вопросы выгнали меня из Линдурмфеста в широкий мир. — Грифиус глубоко вздохнул.

— Сначала я подумал, что мне поможет как можно более радикальное одиночество. Итак, я паломничал в самые дальние степи, самые пустынные пустыни и самые глухие лесные дебри и там медитировал. Спускался в самые тёмные и глубокие пещеры, чтобы предаваться там радикальному солипсизму. При этом я усвоил два важных урока. Первый урок: в пещерах вовсе не так одиноко, как думаешь, зато неприятных животных и тварей там куда больше, чем где бы то ни было, поверь мне! Насекомые и летучие твари, полёвки, крысы, скорпионы, змеи, многоножки, уховёртки и жуки всех видов. И какая там лесная глушь! Нигде нет столько назойливой живности, как в лесу. — Грифиус простонал.

— Второй урок: одиночество нельзя усилить географически. Если ты одинок на второй по высоте вершине Мрачных гор, то на их высочайшей вершине ты не ещё одинокее! Одиночество не зависит от места пребывания. И оно не возникает от отсутствия других людей. Сильнее всего я чувствовал себя одиноким в битком набитом театре Атлантиды, когда весь зал смеялся над шуткой, которая совсем не показалась мне смешной. Нет, одиночество относительно. И это не состояние.

— А что же? — спросил я.

— А искусство! — ответил Грифиус, подняв палец. — И, как в любом искусстве, в нём можно потерпеть неудачу.

Мне стало понемногу не по себе на моём стуле, мой лучший друг Хахмед! Ибо эта ситуация всё сильнее напоминала мне бесконечные уроки Данцелота, который умел столь же пространно монологизировать, как Грифиус: «Литература — это то, литература — это сё, чти Орм, чисти зубы дважды в день, бла-бла-бла…» Я вовсе не без удовольствия вспоминаю те уроки, но всякий раз, когда мне напоминают о Данцелоте, я становлюсь немного сентиментален. И всё же я постарался ничем этого не выдать и продолжал внимательно слушать Грифиуса. Это был древний драконгорец, которому я хотел воздать почтение. Даже сидя на проклятуще неудобном стуле.

— Здесь, в моём маяке, у меня самого случалось несколько поистине оглушительных приступов одиночества, мой дорогой! В умелых руках одиночество может стать могучим орудием. Почти ни одно великое произведение искусства, едва ли какое революционное изобретение не были бы возможны без этого орудия — одиночества. — Грифиус развёл руками. — Вот как я