Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи - Вальтер Моэрс

«Ах вот как, — подумала она. — Вот как работает флимминг. Руки тут вообще ни при чём, да и тело тоже — всё происходит в голове. Я всё ещё флиммлю. Пусть я флиммлю только на месте — но я флиммлю». На вершине эйфории, смешанной с чувством утихающей боли, Дилию осенило: «Мне не нужно убегать. Мне не нужно бороться. Мне вовсе не нужно впадать в панику лишь потому, что дедушка Метус здесь в сто раз больше, чем снаружи. Мне нужно всего лишь сделать то, что я всегда делаю, когда он приходит в гости. Ведь если здесь всё в сто раз больше, то и мой способ против Метуса действует в сто раз лучше, чем снаружи. Логично же, верно?

Мне нужно просто его игнорировать.

Я не могу от него убежать.

Я не могу от него улететь.

Но я могу его отдумать.

Как? Очень просто: думать о чём-нибудь прекраснее его. А что прекраснее дедушки Метуса?

Всё!

А что прекраснее всего?

Музыка!»

«Да, — подумала Дилия. — Я просто немного помузицирую. Немного мозговой музыки — вот что мне сейчас нужно. Музыка, раз, два, три, четыре!»

Дилия закрыла глаза.

И вот! Мозговая музыка тут же вернулась. Она началась ровно с того места, где оборвалась, когда проклятый кошмар ворвался в её жизнь и всё перевернул. И вот снова зазвучала музыка её мыслей: Памм-памм-па-паммпамм… паммпамм, памм-памм…

Успокаивающие гармонии её идей, знакомый ритм синапсов: Тиктактикедитак! Кликклаккликедиклак! И тут же был хор крошечных голосов, звучавший всё громче. Ах, как же она любила эту музыку! Она не приходила ниоткуда и не уходила никуда. Она, по сути, всегда была здесь, всегда одна и та же и всегда другая. И, как всегда, сочиняла себя сама, существовала исключительно в мозгу Дилии, который теперь вновь был одновременно оркестром, публикой и концертным залом: Памм-памм-па-паммпамм… паммпамм, памм-памм…

Ах, это трепещущее, звенящее жужжание! Арфы, на которых играл жаркий пустынный ветер, тоже снова были здесь со своим эоловым безумием. На мозговую музыку Дилии всегда можно было положиться. Стоило ей закрыть глаза, чтобы услышать её, и она являлась словно по взмаху дирижёрской палочки.

Теперь принцесса снова открыла глаза. И, когда она это сделала, дедушка Метус уже попал в беду. Крепкие фиолетовые мускулистые щупальца с толстыми присосками поднялись из туманной пелены и обвили несколько его ног: два — одну ногу, три — другую. А одно-единственное щупальце как раз принялось обматывать ещё одну ногу.

Старая мерзость издавала отрыжные звуки, но теперь они звучали не так сытно и самодовольно, как обычно, а удивлённо и растерянно. «Хооркх…» — произнёс Метус и остановился. Ничего другого ему и не оставалось: сколько бы ног у него ни было, если одну удерживали, остальные тоже должны были остановиться. Древний закон передвижения, действовавший и для ходуль старых мерзостей, и в Подболотье. «Хооркх…» — произнёс он снова, когда щупальца затянулись ещё туже, а новые поднимались из болота и шарили по его другим ногам.

Дилия снова закрыла глаза и стала слушать вторую часть своей мозговой симфонии. Вот зазвучало одно из её любимых мест — пиццикато, этот щипковый и подпрыгивающий струнный мотив: Плимм-плимм-плимм, плимм-плимм-плимм — она просто обожала его слушать! Ей представились Сумеречные гномы, танцующие в воздухе придворный бальный танец, менуэт или гавот, или что-нибудь в этом роде. Главное — плимм-плимм-плимм! Их были сотни, да что там, почему бы сразу не тысячи? Это был её собственный мозговой танцевальный зал, и там могло прыгать столько Сумеречных гномов, сколько она считала нужным! Плимм-плимм-плимм, плимм-плимм-плимм — ужасно смешно было смотреть, как Сумеречные гномы танцуют с такой строгой дисциплиной.

А звучало это ещё смешнее: Плимм-плимм-плимм, плимм-плимм-плимм, просто чудесно! Больше всего ей хотелось поставить музыку на бесконечное повторение, но следовало же заняться своим гостем — того требовали вежливость и гостеприимство. Поэтому она снова открыла глаза, и на сей раз дедушка Метус был действительно в беде. Боже мой! Из болота уже поднялось гораздо больше щупалец, чем было ног у мерзости, и они безжалостно держали его конечности в объятиях и тянули их во все стороны света. Слышался треск старых костей и рвущихся дряблых сухожилий.

Метус теперь уже не рыгал и не хрюкал, он кричал. Странно, прежде Дилия этого совсем не слышала — вероятно, музыка звучала слишком громко. Он визжал, как поросёнок на вертеле, которого забыли заколоть перед жаркой, — пронзительно высоким, светлым, почти трельным, перекошенным страхом криком, каким кричат птицы, которых терзают хищные кошки.

«Ну что ж, — подумала Дилия, удивительно легко подавляя зарождавшуюся жалость. — Это моё подсознание, с которым ты здесь связался! Я тебя сюда не звала. Мы с моим Подболотьем вытесняли вещи и похуже тебя».

Было очень интересно хоть раз увидеть его способности в действии. Но и вынести это было тяжело. Господи — её механизм вытеснения работал удивительно хорошо! Почти жестоко. Да это же почти сверхспособность; в будущем ей непременно придётся обращаться с ней ответственнее, иначе кто-нибудь ещё пострадает!

Но сейчас очередь была за дедушкой Метусом, и пусть его как следует покалечат. Одну из его ног два щупальца разорвали посередине, и его густая старая серая кровь высокой дугой брызнула над болотом. «От-вра-ти-тель-но!» — подумала Дилия.

Он и прежде не распространял приятного запаха, но вонь, хлынувшая теперь вместе со сгустившейся кровью из его вскрытых известковых артерий, чуть не лишила Дилию дыхания. Бедный древний Метус! Его можно было почти пожалеть. Неужели он и вправду заслужил такую судьбу?

«Да, — подумала Дилия, — заслужил! Ещё как заслужил!» Затем она снова закрыла глаза и продолжила слушать прекрасную музыку. Ах, соло флейты — одно из её любимых мест. Она уже хорошо знала, что тщеславно предпочитать флейтовую музыку лишь потому, что сама умеешь играть на флейте. Но что ей было делать? Это был её инструмент, и, играй она на тубе, предпочитала бы музыку для тубы. Но она владела поперечной флейтой, и высокие флейтовые звуки заглушали крики боли и вопли гигантской мерзости.

Когда Дилия открыла глаза в третий раз, Метус уже не находился в каком-то одном месте, а