Маскарад Мормо - Мария Понизовская

Котова отпрянула. Её лицо исказилось в такой странной гримасе, что на миг Ляля перестала походить сама на себя. В банном зале повисла тишина. И только медные краны капали до нелепого громко.

Кап-кап. Кап. Кап-кап.

Это было неправильно – так говорить. Мирославу Котову тоже досталось. Дёрганый, хромающий мальчишка стал посмешищем. И Ляля оберегала его как могла. Но всё же ничего не могла с этим поделать. Вот только Мирослав был хотя бы жив.

– Но это не её брат, Елена, – вдруг подала голос Лисова. Проклятая Малина! – А твой. И нам очень жаль. Правда жаль. Ты имеешь право на скорбь. На злость. Но…

Елена нехотя перевела на неё взгляд, чувствуя новый прилив злобного отчаяния. Одного вида веснушчатого бледного лисовского лица, её мерзких жидких тёмно-рыжих волос было достаточно, чтобы захотеть ей как следует врезать. Лисовой было жаль? Какая нелепая ложь! Малине было плевать, как и всему её проклятому семейству.

– Она права, – сказала Быкова.

И Елена едва не закатила глаза.

– И Ляля права. – Ратмира расправила плечи. – Твоё время вышло. Твоё поведение слишком приметно, не говоря о том, что просто опасно. Для всех остальных. Но и для тебя.

– Они правы, – поддакнула Алина, впервые за вечер отрываясь от своих чёртовых ягод.

Елена стиснула зубы. Самым паршивым в происходящем было то, что все они были правы. Но всё же они не понимали.

Солнцев-младший – они же его предали. Родители, Лисовы, весь город. И Лада. Она тоже его предала. И теперь женский круг – опора, поддержка – вынуждал Елену поступить точно так же. Отпустить, заткнуться и предать. Потому что так было правильно, потому что она подставит всех остальных, если не сделает этого.

– Ладно, – сказала она, сжимая рукоять ковша. – Хорошо.

По залу покатился едва слышный вздох облегчения. И Елена всё же закатила глаза. Но, поймав предостерегающий взгляд Котовой, нехотя придала лицу нейтральное выражение. В конце концов, в одном Елена была с ней согласна – стоит научиться сдержанности. Она больше не могла позволить себе детские выходки.

Елена переступила бортики глубокой купели. Кожа покрылась мурашками, стоило ногам погрузиться в остывшую воду. Она, доходящая Елене почти до пояса, надула подол нижней сорочки, будто колдовской ветер – парус летучего корабля.

Лада, Ратмира, Ляля, проклятая Лисова и кузина-Алина, взявшись за руки, обступили купель хороводом. Они стояли на широком каменном бортике, и Елена старалась не смотреть на их распаренные, сморщенные от влаги ступни. Её «названые сёстры», её женский круг, затянули тихую песню, и Елена послушно занесла опустошённый наполовину ковш над головой.

– Пусть скорбь покинет тебя, – пели они. – Пусть. Пусть.

Рука с ковшом дрогнула, но Елена заставила себя наклонить его. Первые тёплые капли упали на макушку.

– Пусть ты простишь себя.

– Пусть.

– Пусть.

«Я никогда себя не прощу», – подумала она, и вода сплошным потоком обрушилась на голову.

– Пусть мальчик отпустит тебя.

– Пусть.

– Пусть.

Мальчик. Они больше не произносили его имени.

Елена зажмурилась, чувствуя, как слёзы обжигают глаза. Вода быстро смыла их со щёк и ресниц.

* * *

Утрата – это… сложно. Эта мысль крутилась у Елены в голове постоянно. Когда она выбиралась за покупками с матерью и служанкой. Когда летала на воздушных судах. Когда молча поглощала еду на семейных ужинах. Когда сидела в комнате, бездумно пялясь в стену – всё ещё белую.

Когда Лада вернулась со своего Наречения, в первую же неделю её комната превратилась в охристо-зелёное буйство. С кучей растений, плетёных подвесных корзин, картин – самодельных и покупных – и расшитым разноцветными бусинами балдахином. Словом, обрела наконец облик, как и хозяйка. Спальня Елены не изменилась никак. В этом уже не было никакого смысла.

У Солнцева-младшего не было погребального ритуала. Он не покоился в общем кургане, с прахом предков. По нему не пылал костёр, забирая его назад в лоно подземного города. Солнцев-младший – её умный, талантливый, храбрый и весёлый маленький брат… теперь был пустотой. Ничем.

И с этим почему-то все поголовно смирились.

– Опять в чёрном, – недовольно констатировал дед, стоило Елене появиться в столовой. – Заканчивай с этим.

Она выпрямилась. На лице не дрогнул ни один мускул, когда взгляд переместился на дедово лицо. Ей бы хотелось многое ему высказать, желание томилось в ней уже так давно… Но вместо этого Елена лишь покорно склонила голову, мягко улыбнувшись:

– Во славу предкам, – сказала она.

– Да хранит нас их сила, – его голос звучал недовольно. – В следующий раз отправишься переодеваться. И в город ты ходить так не будешь.

Елена снова позволила себе не обратить на это внимание, лишь мягко двинулась к своему месту за столом.

Её сарафан был чёрным, сорочка под ним – тоже. И хотя от отступницы их Верхнего города ей достались прелестные рыжевато-русые волосы – их было почти не заметно. Елена прятала их под тёмным тюлем, поверх которого уже какой месяц подряд носила траурный кокошник.

Елена опустилась за стол. Её волшба, которая с каждым днём подчинялась всё лучше, переместила с подноса на тарелку рыбные расстегаи. Это теперь было так просто – всего одно крохотное движение ладони. Впрочем, успехов Елены, как и смерти её младшего брата, все упорно старались не замечать.

Дед смотрел в газету, отец – в тарелку. А Елена – на них. Так долго, что начало жечь глаза. Но оба остались безразличны и неподвижны. Как и многие-многие разы раньше. Ни одной похвалы, ни одного одобрительного взгляда. Никогда.

«Разумеется», – горько подумала она.

Солнцева уставилась на свой расстегай, пытаясь подавить эту неуместную и неудобную вспышку бессильной злости. В последнее время они случались всё чаще. Ляля была права: ей стоит научиться лучше себя контролировать. Иначе ничем хорошим это не закончится.

Стакан перед ней, до краёв заполненный водой, задрожал, роняя на белую скатерть крупные капли.

Мать, сидевшая по правую руку, вдруг невесомо сжала под столом пальцы Елены. Так, как всегда делала Лада. Раньше. Это действие стало такой неожиданностью, что Елена сперва не могла до конца в него поверить. Она скосила глаза и поймала печальный, но ласковый взгляд Веселины. Мать была с головы до ног облачена в белый и золотой. За столом никто не носил траур. Никто!

Елена глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Стакан перестал дрожать, и она не смогла удержаться от того, чтобы взглянуть на деда, в надежде, что тот ничего не заметил.

Светозар Солнцев смотрел на Елену поверх газеты тем самым взглядом, каким встретил её дома