Маскарад Мормо - Мария Понизовская

Елена отвела глаза. Расстегай на тарелке казался ещё менее привлекательным, чем когда-либо.

– Ирия Лисов выиграл суд против Котовых. – Дед сложил газету и бросил в центр стола, а Елена чуть не подпрыгнула от резкости этого движения. – Не то чтобы это неожиданность.

На первой полосе был графичный набросок мерзавца-Лисова, выходящего из дверей Верховного суда. На его чёрно-белом лице играла улыбка. Елена стиснула зубы, откидываясь на спинку стула. Аппетит пропал окончательно.

Ирия Лисов обвинил «Артефакторию» в продаже подделок, едва вышел из Переходной башни. Елена сомневалась, что до этого он когда-либо посещал Лялину лавку. Мелкий ублюдок!

Суд состоялся вчера, если верить статье. Но во время женского круга Ляля ни словом не обмолвилась об его итогах.

– Их изгнали? – лениво поинтересовался отец, так, будто спрашивал о изменениях в расписании «Руслы».

– Нет, очевидно. – Дед поджал губы. – Заставят выплатить десять тысяч зорцев, хотя, как по мне, Котовых давно пора было выкинуть за Девятое кольцо.

– Едва ли они в чём-то виновны, – слова, едва слышные, вырвались у Елены против воли. Ну, почти.

Мать, сидевшая рядом, дёрнулась так сильно, что её стул скрипнул. А затем в столовой повисла тяжёлая тишина.

Губы Елены дрогнули, готовые вот-вот разъехаться в улыбке. Это было так опрометчиво – вмешиваться в мужские разговоры, перечить главе семьи. Она никогда прежде себе не позволяла ничего подобного. Но сейчас… сейчас Елене впервые было наплевать…

Она отстранённо уставилась перед собой, когда дедов голос рассёк безмолвие, словно удар хлыста:

– Что? – переспросил он таким тоном, что захотелось сжаться.

Но Елена заставила себя расправить плечи. И, наконец, перевела взгляд с газетного наброска на главу семьи.

– Очевидно, это просто очередная глупая, мелочная месть, – твёрдо сказала она, хотя руки задрожали так сильно, что пришлось снова спрятать их под столом. И всё же страх не заставил её удержаться от того, чтобы вернуть деду его же слова. – Не то чтобы это неожиданность.

– Вон! – рявкнул отец.

Елена не шелохнулась, даже на него не посмотрела. Нет! Она сверлила взглядом бесстрастное лицо Светозара Солнцева. И из последних сил старалась пересилить дрожь, мелкими волнами прошивающую уже всё тело.

Ей было страшно. До ужаса страшно, но вместе с тем… тугой узел из тяжёлых и болезненных эмоций, до того стискивающий грудную клетку, впервые начал ослабевать. Будто растворяться.

Она почувствовала холодные материнские пальцы у себя на запястье. Они так сильно дрожали, Веселина пыталась её образумить. Но это только больше распаляло. Её мать боялась, Елена – тоже. Очень. И ей…

Ей это так надоело.

– Лисов мстит Мирославу, – выплюнула Елена, глядя прямо в дедовы глаза. – А судей просто подку…

Она не успела договорить. Она не успела ничего сделать, совсем. Грудь будто пронзило копьём. Всего какая-то доля мгновения… Елена отлетела назад вместе со стулом. Спинка с грохотом врезалась в стену у стеклянных дверей. На голову посыпалась штукатурка. Из горла вырвался сиплый свист.

– Не смей! – Голос Светозара Солнцева, донёсшийся будто сквозь толщу воды, был ненормально, кошмарно спокоен.

Елена согнулась пополам. Она вся тряслась, воздух никак не хотел проталкиваться в лёгкие. Грудная клетка пульсировала болью так нестерпимо, что слёзы пеленой заволокли глаза. Елена делала хриплые вдохи, но ничего не происходило. Только солёный привкус проступал на языке.

– Вон!

Столовая, освещённая сотнями неестественно ярких свечей, светлая до рези в глазах, качалась из стороны в сторону. Или это кружилась голова? Единственный гобелен на противоположной стене казался огромным контрастным пятном, невозможно пёстрым. А на нём из морской пены выходила царевна-лебедь: полуженщина-полуптица, такая прекрасная… Елена таращилась на её спокойное лицо и задыхалась от кашля. Она не могла дышать… лёгкие горели, почти так же, как там, в Верхнем городе. На Поверхности.

– Пошла вон!

Во рту было солоно и мерзко. Елена сползла со стула. Но добраться до коридора бы не смогла при всём желании. Горло разрывалось от кашля и хрипов. На миг всё перед глазами померкло.

– Артемий…

– Помолчи, Веселина!

Когда мелкие светлые доски пола снова обрели очертания, Елена обнаружила, что стоит на четвереньках. Руки были усеяны мелкими красными точками, мокрыми и блестящими. Они казались почти чёрными на белоснежной коже. Будто звёздное небо, разукрашенное наоборот.

«Кровь…»

– Пошла вон!

Кровь – вместе с воздухом из её рта вылетали мелкие багряные капли.

– Убирайся отсюда!

Елена не обратила на отца внимание, прислушиваясь к собственным ощущениям. Ей было обидно и больно, но… она чувствовала и кое-что ещё. Солнцеву сильно трясло. По-настоящему колотило, и рёбра сдавливало с каждым вдохом. Но не от страха и не от дедова удара. Где-то там, в глубине клокотал смех. Елена сперва подумала, что это ей просто кажется. Но с каждым мгновением ощущала всё лучше, всё ярче – веселье, почти эйфорию, огнём разбегающуюся по венам.

Она сдавленно всхипнула. Но лишь потому, что из последних сил старалась задушить хохот. Нет-нет, ей нельзя было смеяться. Только не сейчас.

Но так нестерпимо хотелось.

Чьи-то руки – мягкие, но такие холодные, что ледяное прикосновение чувствовалось даже сквозь сорочку – обняли за плечи.

«Мама», – промелькнуло на самой кромке сознания.

Это могла быть только она. С её помощью Елена кое-как поднялась на ноги.

– Осторожно. – От её тёплого дыхания затрепетал платок, ниспадающий на шею.

Больше никто ничего не сказал. Столовая погрузилась в такую тишину, что было слышно, как на улице стрекочут подъёмники, как дребезжат капсулы в трубах пневмопочты. Собственное дыхание, всё ещё сиплое и надсадное, казалось Елене непозволительно громким. И она всецело сосредоточилась на нём, только на нём.

Только бы не расхохотаться.

Мать спешно вывела её в коридор. Они шли тоже молча. Медленно удалялись в полумрак анфилады, подальше от ярких белых красок, расшитого мифическим криптским сюжетом гобелена, отца и деда. Никто из них не решался оборачиваться. Столовая медленно, но верно оставалась позади. Обеденный зал. «Сердце дома» – как любила повторять Дара.

Елена шла, опёршись на материнский локоть, и смотрела перед собой невидящим взглядом. С каким-то полоумным весельем размышляла о том, что никакое это было не «сердце дома», а скорее желудок. Стоило ступить туда, и обеденный зал начинал тебя переваривать. Медленно. Напряжённым молчанием за столом, взглядами деда и отца, материнским стыдливым бездействием.

– Пожалуйста, никогда так больше не делай. – Мать осмелилась заговорить, лишь когда обе они очутились на втором этаже.

Елена ничего не ответила. Она разглядывала коридор, причудливые обои на стенах с таким неподдельным энтузиазмом, словно видела всё это впервые. Впрочем,