Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

Заговори он, и Серафина поняла бы его, ибо ее мысли все еще дрожали в такт голосу мандолины, пришедшему к ней послом от Родригеса, но наш молодой человек никак не мог найти слов, которые соответствовали бы той высокой тональности, какую играючи взяла мандолина. Его глаза говорили, а вздохи подтверждали все то, что высказал певучий инструмент, но язык оставался нем.

И тогда заговорила Серафина, первой нарушив гнетущую тишину, которая незримо следовала за ними вдоль извилистой стены цветущих азалий:

– Любите ли вы цветы, сеньор?

– Я обожаю их, сеньорита, – ответил Родригес.

– В самом деле? – переспросила Серафина.

– Конечно да, – кивнул Родригес.

– Но тогда, если я только не ошибаюсь… – сказала донья Серафина. – Разве не был несколько увядшим и поблекшим цветок, который вы держали в руках, когда проезжали под нашим балконом?

– Разумеется, он завял, – ответил Родригес. – Ведь этой розе исполнилось уже несколько недель.

– Я полагала, – заметила на это Серафина, – что того, кто любит цветы, свежие розы должны волновать больше.

В каком бы тупом оцепенении ни пребывал в те минуты Родригес, природная сообразительность не оставила его. Признаться, что он получил эту розу от Серафины, означало бы предъявить на нее какие-то права, словно то, что доселе оставалось для него лишь надеждой, было неопровержимо доказано.

– Сеньорита, – сказал он, – я нашел этот цветок на святой земле.

– Я не знала, – ответила Серафина, – что вы путешествовали так далеко.

– Я нашел его здесь, – сказал он, – под вашим балконом.

– Возможно, я случайно уронила его, – промолвила Серафина, опуская глаза. – С моей стороны это было неосторожно.

– Я до сих пор храню его, – признался Родригес и протянул ей потрепанную, побуревшую розу.

– С моей стороны это было неосторожно, – повторила Серафина.

И тут, прямо в этом благоуханном саду, при тусклом вечернем свете, призрак давно увядшей розы представил друг другу души Родригеса и Серафины, и внимательные цветы вокруг услышали, как Родригес рассказывает историю своей любви, а склонившись над тропинкой, выложенной по краям белыми раковинами, услышали они и ответ Серафины, хотя со стороны могло показаться, будто все цветы только и делают, что любуются вечером и слегка приподнимают листья в ожидании дождя.

Один за другим темные, сумеречные покровы опускались на землю оттуда, где еще недавно светилась вечерняя заря, словно армия тьмы раскинула свои шатры на землях, покинутых детьми света. С холмов слетелись к саду совы, и их протяжные высокие крики, перемежающиеся периодами полной тишины, предупреждали всех и каждого в этом краю, что настал час, не предназначенный для людей, но ни Родригес, ни Серафина их не слышали. Тем временем в бледно-голубом небе, где никто не ожидал ее увидеть, появилась улыбчивая звезда. То была Венера, с радостью покровительствовавшая всем влюбленным, о чем и просили ее люди всех канувших в прошлое столетий, которые давным-давно назвали ее так и с тех пор молились ей с вершин холмов, опустив глаза долу и простирая руки навстречу ее вечному, внимательному оку. Под мерцающими лучами звезды, устремившимися к земле, чтобы благословить их, Родригес и Серафина негромко говорили друг с другом на виду у богини, и их голоса то шепотом, то легким дуновением разносились среди цветов, нисколько не беспокоя маленьких пугливых зверьков, которые лишь в сумерках с осторожностью выползают из своих нор и укрытий. И Природа простила их за то, что в этот час они еще здесь, хотя совсем рядом, как будто бы даже за стволом ближайшей азалии, чуть слышно чаровала и пела самая старая из вечных тайн.

Когда цветы замерцали в полумраке, когда заулыбалась Венера, а все остальное сделалось серым и неясным, Родригес и Серафина повернулись и рука об руку пошли по одной из узких тропинок, ведущих к дому.

Донья Мирана только взглянула в глаза дочери, но ничего не сказала. Дон Альдерон же возобновил свою беседу с Родригесом и привел пришедшие ему на ум прошлой ночью доводы, которые подтверждали его опасения насчет того, что весь мир может быть завоеван маврами, и Родригес согласился со всем, что говорил его радушный хозяин, однако на самом деле он мало что понимал, ибо душа его была полна грез и мечтаний, которые танцевали позади свечных огоньков под какую-то удивительную, странную, неслыханную прежде мелодию, звучавшую в его сердце. Зато он много смотрел на Серафину и говорил мало.

Этой ночью Родригес не выпил с доном Альдероном ни капли вина, да и зачем ему было вино? Быстрее ласточки, быстрее самого великого странника – белогрудого гуся – его молодые мысли уносились в отдаленное будущее, к несметному числу золотых вечеров и грядущих лет, проходя по тем удивительным дорогам, по которым не может последовать за ними мое перо, каким бы проворным ни было крыло, из коего оно добыто. Но что же разглядел он там? В самом ли деле увидел эти будущие дни? Достаточно того, что он представил их все, увидел их череду, как какой-нибудь одинокий пастух, сидя на побережье на вершине мелового холма, вдруг видит приплывший из далеких восточных стран иноземный галеон, который проходит мимо под звуки удивительной музыки; его паруса наполнены ветром, на мачтах сверкают незнакомые стяги, и герои в диковинных нарядах поют новые песни. Но безымянный галеон торопится дальше, и вот уже песня стихает вдали. Что это был за корабль? Куда шел? Почему именно этим фарватером? Пастуху нет до этого дела, с него довольно того, что он видел. Так и мы, отводя взгляд от солнца, сразу замечаем все великолепие погожих дней, юность же больше всего похожа на вознесенный над морем мыс, с которого только и можно наблюдать за далеким горизонтом.

На следующий день Родригес имел беседу с доньей Мираной. Он мало что мог добавить к тому, что мать и дочь долго обсуждали вдвоем, и лишь об одной вещи, когда его о ней спросили, он ничего не мог сказать, а ведь речь шла о его замке. Наконец он признал, что замок у него есть, но, когда донья Мирана поинтересовалась, где он расположен, Родригес ответил неопределенно, указав только, что он находится на севере. Юноша, однако, верил слову короля Тенистой Долины и потому вел речь о своем замке как человек, говорящий правду. Когда же донья Мирана повторила свой вопрос, желая знать, стоит ли его замок в горах, на берегу реки или среди лесов, Родригес принялся описывать его десять башен, выстроенных из камня легкого розового оттенка и сверкающих, особенно на закате, так, что их видно издалека; внезапно он остановился, поймав себя на