Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

За разговором оба молодых человека подъехали к дому с балконом. Ущербная луна освещала его своим светом, ибо сумерки давно закончились и наступила ночь диких лесных зверей, хищных птиц и людей в далеких горах, объявленных королевским указом вне закона, – время магии, тайн и любовных приключений. Серафина, разумеется, уже покинула свое место на балконе, но в окнах дома мерцал свет. Когда же входная дверь отворилась, огромная прихожая показалась Родригесу совсем не такой, как в первый раз: теперь она выглядела значительно веселее, под высоким потолком не гуляло зловещее эхо, и, шагая по ней рядом с доном Альдероном, Родригес почувствовал, как его настроение поднимается на небывалую высоту.

В длинной гостиной, освещенной многочисленными свечами, Родригес увидел донью Серафину и ее мать, которые поднялись, чтобы приветствовать его, и ни принятые в то время церемонии, ни врожденное хладнокровие Родригеса не смогли бы полностью скрыть его чувств, если бы, сгибаясь в поклоне, он не опустил лицо. Между тем женщины заговорили с ним; они спрашивали его о путешествии, и Родригесу пришлось сделать над собой усилие, чтобы ответить; по их интонациям он заключил, что дон Альдерон, должно быть, представил его в самом лучшем свете. Должно быть, благодаря этому на сей раз его ожидал совсем иной прием, и все же наш молодой человек чувствовал себя не намного свободнее, чем когда стоял в этой же самой комнате в одном башмаке и с повязкой на глазу, заподозренный бог весть в каком низком коварстве и жестокости.

Спокойствие и уверенность вернулись к Родригесу не раньше, чем донья Мирана, мать Серафины, попросила его сыграть на мандолине. Тогда он поклонился и сдвинул вперед висевший у него за плечом инструмент. Теперь – Родригес знал это – он был не один; вместе с ним был его надежный защитник и адвокат, весьма сведущий в делах любовных и прекрасно знающий чаяния людские, обладающий негромким, но убедительным голосом, умеющим донести то, что нельзя пересказывать словами; это был голос, которому не мешали слова, который не ограничивал мысли, а его язык порой слышали и понимали даже странствующие духи света, сброшенные чьей-то злонамеренной мыслью со своих небесных орбит и пролетающие вблизи брегов Земли.

И Родригес заиграл, но эта не была ни одна из тех мелодий, которые он когда-либо знал, ни даже песня, которую он мог слышать где-то на дорогах Андалусии; он просто рассказывал о неведомых ему вещах, о грусти, которую едва ли когда-то чувствовал, и об огромной радости, о какой не мог и мечтать. Для него в эти минуты решалось многое, и мандолина понимала это.

Когда же было высказано все, что может рассказать мандолина о самом печальном, что только есть в душе человеческой, ее крутые бока заполнились весельем, и из гулкого пространства старой лакированной деки исторглись такты плясовой, под которую люди танцуют, когда смех разносится над зелеными лужайками Испании. А Родригес так и не спел ни одной песни – все сказала за него мандолина.

О чем же поведали Серафине эти ноты, которые были незнакомы даже самому Родригесу? Не были ли они для нее еще более удивительными и странными? Я уже упомянул, что духи, сбившиеся со своего пути и приблизившиеся к нашим земным берегам, иногда слышат музыку смертных и понимают ее. И если уж они способны понять эти обрывки песен, донесенные до них случайными взрывами страстей и чувств, касающихся дел земных и нужд человеческих, то насколько же вероятнее, что молодое сердце смертной женщины, находившейся к тому же столь близко к Родригесу, смогло расслышать то, что молодой человек хотел сказать, и понять его послание, пусть и зашифрованное столь удивительным образом.

Когда донья Мирана и ее дочь поднялись и, ответив реверансом на глубокий поклон Родригеса, отправились отдыхать, ибо час был поздний, Родригес обратил внимание, что просторная гостиная напрочь лишена тех зловещих предзнаменований, которые так угнетали его в прошлый визит. Огромные портреты на стенах, которые тогда освещала луна и которые угрюмо хмурились, глядя на него в лунном свете, больше не рассматривали Родригеса мрачно и недружелюбно. Гнев, который молодой человек даже в темноте ясно различал на нарисованных губах людей, умерших поколения назад, исчез вместе с мраком, в котором этому гневу было так уютно, и теперь, в спокойном мерцании свечей, темные лики на портретах выглядели совершенно бесстрастными. На всякий случай Родригес еще раз вгляделся в эти лица, припоминая взгляды, которых удостоился при лунном свете, однако все они глядели на него со столетней апатией в глазах, и Родригес понял, что какая бы толика прежней сути ни витала ныне возле портретов этих умерших людей, все заботы их и помыслы касались лишь давно прошедших дней и лет, весьма отдаленных от Родригеса. То ли в ту ночь, месяц назад, их гнев действительно на мгновение сверкнул ему через века, то ли это была просто игра лунного света – этого он не знал, однако теперь эти духи, несомненно, вернулись назад, в свои собственные времена, и более не удостаивали вниманием те дни, которые составляют наши хроники.

До этой минуты Родригес не только не чувствовал голода, но даже не вспоминал о том, что ничего не ел с самого полудня. Теперь, однако, отвечая на вопросы дона Альдерона, он признал это, и молодой идальго отвел его в другую комнату и там принялся потчевать со всей щедростью, какой славились те времена. Когда же Родригес наелся, хозяин послал за вином, и слуга тут же принес его в старинной бутыли – темное выдержанное вино редкого сорта, – и вскоре оба молодых человека уже пили вдвоем, рассуждая о злобном нраве и коварстве мавров. Пока же они говорили, поздняя ночь становилась все прохладней и тише, и наконец настал тот час, когда ночные бабочки летают все реже, а молодые люди задумываются о сне. Тогда дон Альдерон проводил гостя наверх, в длинную полутемную комнату, украшенную красными драпировками и резной мебелью из дуба и ореха, которую свеча в его руке едва освещала, заставляя причудливые тени шарахаться по углам. Здесь он и оставил Родригеса, который довольно скоро очутился в постели, в окружении величественных пурпурных занавесей. Некоторое время он удивлялся глубокой тишине дома, которую не нарушали ни шепот, ни эхо, ни вздох, ибо ему уже трудно было обойтись без песни проносящегося над головой ветра, скрипа качающихся ветвей, шороха крошечных зверушек в траве, криков ночных птиц и сотен других голосов ночи, однако довольно скоро сквозь эту тишину подкрался