Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

И Родригесу не нужно было больше мечтать, потому что здесь, в доме Серафины, его мечтам суждено было исполниться.

Новый сияющий день взошел совсем на другую сцену, ибо солнечный свет, узким потоком золотых и серебряных лучей проникавший между плотными красными портьерами, изгнал тени, всю ночь бродившие по спальне, и рассеял угрюмый мрак, скрывавшийся за мебелью, так что вся темнота, нашедшая приют в этой длинной красноватой комнате, исчезла. Первое время Родригес никак не мог вспомнить, где он находится, а когда вспомнил – долго не мог поверить, что все это происходит с ним на самом деле. Потом он тщательно, чуть ли не с боязнью, облачился в свое платье и пригладил свои тоненькие усики, которые отросли, когда он совсем было отчаялся.

Когда Родригес спустился, обнаружилось, что он проспал, но все трое обитателей этого старинного дома все еще сидели за столом, и молодому человеку показалось, что Серафина, одетая во все белое, затмевает своим сиянием красоту утра.

Ах, мечты и фантазии юности!..

Хроника одиннадцатая

О том, как Родригес занялся садоводством и как его клинок получил отдых

Это были дни, которые Родригес помнил всегда, однако бок о бок с ними жили в памяти и сопровождали его на протяжении еще многих-многих лет дни и ночи, когда он преодолевал Пиренеи, а также воспоминания о том, как он шел, когда должен был бы спать, но ему приходилось шагать, чтобы не замерзнуть. И по какому-то удивительному закону, которому подвластны мы все, он одинаково дорожил и счастливыми днями, проведенными в саду Серафины, и морозными ночами, которые коротал в обществе горных вершин.

А Серафина показала Родригесу сад, который располагался сразу за домом, длинным и узким клином вторгаясь в дикие заросли. Здесь были большие, серые, густо заплетенные гелиотропами валуны, из-за которых выглядывали другие цветы; буйно цвели азалии, а с деревьев свешивались ползучие лианы, также усыпанные цветами. Были здесь и олеандры, и растения, которые в народе называли Радость Юга, а вдоль всего сада тянулись узенькие тропинки, выложенные по краям ракушками, привезенными с далеких морских берегов.

В селении Нижний Свет была всего одна улица, поэтому стоило немного углубиться в сад, пройдя по тропке между азалиями, и коньки крыш исчезали из виду, а еще через несколько шагов выложенные раковинами с далекого моря дорожки неожиданно обрывались вовсе, и вы оказывались лицом к лицу с величайшим из садовников – с Матерью-Природой, заботливо пестующей своих диких отпрысков. В ее саду тоже были и азалии, и олеандры, только росли они не так часто, как в саду доньи Мираны; были там и свои узенькие укромные тропинки, но они не были обложены ракушками и не имели конца. И, глядя из узкого, вытянутого сада позади дома на сад более обширный, опоясывающий весь мир и отгороженный Космосом от садов Венеры и Марса, вы вряд ли заметили бы между ними разницу или увидели, где именно они соприкасаются, так как расстояние скрадывало промежутки между одиночными азалиями, и от этого казалось, будто от поселка Нижний Свет и до самого горизонта протянулся один пышный и цветущий сад. И в последующие годы, когда бы Родригес ни слышал слово «Испания», произнесенное устами ее верных сынов, он всегда представлял свою страну именно как сад, каким она предстала ему тогда.

Здесь он полюбил прогуливаться с Серафиной, когда прохладным утром она ухаживала за цветами или выходила вечером, чтобы напоить водой любимый росток. На эти прогулки Родригес брал с собой мандолину и время от времени легонько прикасался к струнам и даже пел, когда, любуясь тенистыми зарослями на далеком сияющем холме, они отдыхали на какой-нибудь резной скамейке в дальнем уголке сада, однако большую часть времени он слушал, как Серафина говорит о вещах, ею любимых, или о том, какие мотыльки залетают в этот сад, какие здесь поют птицы и какие разные растут цветы. Юная донья больше не выходила по вечерам сидеть на своем балконе, и они, скрывая праздность под иными именами, подолгу бродили вдвоем по обложенным морскими раковинами тропинкам, но даже в этих неторопливых прогулках были изящество и грация, которых ныне не осталось и в наших танцах. И вечер, тайком прокрадывавшийся сюда со стороны зарослей, частенько заставал их еще в саду, и Родригес либо пел, нимало не скрывая своей беззаботной радости, либо со рвением помогал Серафине в ее простеньких заботах, подвязывая какой-нибудь росток, который вдруг начал расти криво, или подпирая чем-нибудь магнолию, которую повредил ветер. За этими заботами он почти не замечал, как садилось солнце и многоцветный костер заката понемногу гас, уступая место мягким сумеркам, в которых столь удивительным образом меняются все цветы, загораясь тем особенным светом, каким они сияют только в вечернем полумраке. Потом они возвращались в дом, и притихший сад с его сумеречными тайнами оставался за их спинами, а впереди, словно другая страна, распахивало им свои объятья теплое мерцание многочисленных свечей. И после ужина Родригес и дон Альдерон обыкновенно еще долго сидели вдвоем, попивая вино и обсуждая грядущее мира; Родригес придерживался той точки зрения, что именно Испании назначено править миром, а его молодой хозяин опасался, что мир отойдет под власть мавров.

Так проходили дни.

Но однажды вечером, когда Родригес и Серафина снова вышли в сад, они заметили, что цветы – бледные и неясные в темноте – выглядят загадочнее обычного и что они благоухают как-то особенно сильно, приветствуя приближение ночи и сзывая крупных бражников слететь из затоплявших сад сумерек, чтобы повисеть перед каждой раскрытой чашечкой на трепещущих крыльях, – слишком быстрых, чтобы их можно было рассмотреть; казалось, еще немного, и из азалий выглянут ночные феи, и замешкавшиеся в саду Родригес и Серафина неожиданно почувствовали, что волшебство уже здесь. Должно быть, это был самый сокровенный час из всех, какими богата Природа, – час, который человек может лицезреть, только если отважится выйти из дома впотьмах; и сова, покинув свое потаенное убежище, приблизилась к границам сада и один раз крикнула в темноте пронзительно и чисто, как бы напоминая об этом Родригесу, но он не внял ее голосу и продолжал шагать по дорожке в молчании.

Он уже сыграл на мандолине, и она вплела в торжественную неподвижность всепонимающего вечера то, что сумела выразить, а после ее плача, прозвучавшего особенно печально и исполненного страданий множества людей, ибо это была достаточно старая мандолина, Родригес погрузился в угрюмое оцепенение, сознавая, что его жалкие слова ничего к этому