Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

Мораньо завтрак был, как всегда, хорош; когда же слуга собрал те немногочисленные предметы, что отличали лагерь от любой случайной поляны в этом дремучем лесу, оба вскочили на коней, которые, разумеется, оказались на месте, и углубились в море листвы и солнечного света. Ехали они, однако, не слишком быстро, так как ветви деревьев нависали низко над тропой, а любой, кто, мчась по лесу во весь опор, закрывает глаза, оберегая их от веток, должен либо решиться открыть их снова, чтобы по ним тут же хлестнула очередная зеленая плеть, либо держать их закрытыми до тех пор, пока не врежется головой в дерево. К тому же неспешная езда больше устраивала Родригеса, ибо он надеялся снова встретить короля Тенистой Долины или его зеленых стрелков и узнать у них ответы на бесчисленные вопросы, касавшиеся замка, которые во множестве роились у него в голове.

В полдень они поели и вздремнули, по-прежнему окруженные сверкающей зеленью леса.

Вскоре после этого путники миновали знакомый дом в лесной глуши, где когда-то пировали с зелеными лучниками, ибо двигались они по той же тропе, по которой однажды уже проезжали. И прежде чем тронуться дальше, они громко постучали в дверь, однако в доме никого не было.

Зато в лесу они слышали перестук топоров и шум падающих деревьев, однако при их приближении все звуки немедленно прекращались. Снова и снова сворачивали путники с тропы и пробирались на звук, и всякий раз при их приближении стук топоров замирал. Много раз видели они наполовину срубленные деревья, но так и не встретили ни одного дровосека. В конце концов Родригес и Мораньо посчитали это явление еще одним из чудес таинственного леса и вернулись на тропу, боясь потерять ее вовсе, ибо тропа была для них важнее любопытства, тем более что подступающий вечер наполнял лес темнотой и ложившиеся поперек дороги крадущиеся тени почти скрыли ее из глаз. Между тем издалека продолжал доноситься стук топоров невидимых жителей леса.

Когда совсем стемнело, путники разбили бивак и разожгли костер, а спустившаяся ночь застала их спящими.

Соловей надрывался до тех пор, пока не разбудил кукушку, и зеленое пространство леса так быстро наполнилось до краев ее двумя звонкими, прозрачными нотами, что сны Родригеса услыхали их и поспешно бежали в пределы своей страны грез. Родригес же разбудил Мораньо, а Мораньо раздул свой костер, и вскоре они уже свернули лагерь и двинулись дальше.

Около полудня обоим стало очевидно, что если они поторопятся, то поспеют в Нижний Свет задолго до наступления ночи, однако это ничуть не входило в планы Родригеса, который собирался, как и в прошлый раз, въехать в поселок в час, когда прохладным вечером – а так поступали в те времена многие испанские леди – выходила на балкон Серафина.

Именно поэтому их полуденный отдых несколько затянулся против обычного, да и после него путники тронулись в путь ничуть не спеша, и потому сумерки застали их все еще в лесу.

– Мораньо, – молвил Родригес слуге, стоявшему напротив него у костра, – завтра я буду в Нижнем Свете.

– Да, сеньор, – кивнул Мораньо. – Завтра мы будем там.

– Тот сеньор, с которым у меня была стычка, – сказал Родригес, – он…

– Он меня недолюбливает, – откликнулся Мораньо.

– Он, несомненно, захочет тебя убить, – сказал Родригес.

Мораньо покосился на свою сковороду.

– Поэтому будет лучше, – продолжил свою мысль Родригес, – если ты останешься здесь, в лагере, пока я побываю в Нижнем Свете и засвидетельствую свое почтение, как того требует этикет.

– Я остаюсь, сеньор, – согласился Мораньо.

Родригес был рад, что вопрос разрешился так легко, ибо ему казалось, что прийти вместе с Мораньо под балкон известного дома, где ждала его взлелеянная многими ночами мечта, было равнозначно тому, чтобы явиться в гости с собакой, которая однажды уже укусила одного из хозяев.

– Я с радостью останусь, – повторил Мораньо. – Но, сеньор… – И глаза толстяка наполнились мольбой.

– Ну? – спросил Родригес.

– Оставьте вашу мандолину, – жалобно попросил Мораньо.

– Мою мандолину? – удивился Родригес.

– Сеньор, – взмолился Мораньо, – этот благородный идальго, которому так не нравится мое жирное тело, что он готов меня убить, ему…

– Ну же! – подбодрил слугу Родригес, ибо Мораньо колебался.

– Ваша мандолина навряд ли понравится ему больше, сеньор.

Неуважение к его мандолине способно было рассердить молодого человека так же сильно, как и неуважение к его клинку, однако, бросив взгляд на обеспокоенное лицо Мораньо, Родригес улыбнулся.

– Он убьет вас за вашу мандолину, сеньор, – с жаром продолжал Мораньо, – точно так же, как готов убить меня за мою сковородку.

И при упоминании о сковороде Родригес нахмурился, хотя с той ночи в Нижнем Свете, когда сковорода ступила на стезю греха, именно она подарила ему изрядное количество самой вкусной еды. К тому же он скорей бы пошел без клинка на войну, чем без мандолины под балкон, на котором сошлись все сокровенные желания его сердца.

Вот почему Родригес не прислушался к увещеваниям слуги; вскоре он отошел от костра и прилег, а Мораньо все вздыхал, сидя у огня, и с несчастным видом глядел на угли; в его голове ворочались медленные мысли, но ни к какому решению он так и не пришел.

Было уже поздно, когда Мораньо положил в огонь несколько толстых поленьев, чтобы утром в костре были горячие угли, и улегся сам. Когда же на следующий день они позавтракали, Родригес стал прощаться со слугой, заявив, что у него в Нижнем Свете есть дело, которое может задержать его на несколько дней. Мораньо, однако, не спешил расстаться с господином, потому что хотел сопроводить его еще немного – хотя бы до полуденной стоянки, – чтобы еще раз приготовить ему еду. И когда полдень настал, оба путника были уже за пределами леса.

На обед Мораньо снова поджарил Родригесу грудинку, а когда его господин задремал, взял плащ молодого человека и сделал все, что только можно было сделать при помощи разглаживания и вытряхивания, чтобы вернуть плащу тот вид, который он имел когда-то – до того, как его трепали многие ветра, до того, как он укрывал Родригеса на самых разных лежанках и участвовал во всех приключениях, из которых соткана эта повесть.

Что касалось плюмажа на шляпе, тут Мораньо мало что мог.

Далеко за полдень его господин проснулся и, подойдя к своей лошади, дал Мораньо последние распоряжения. Вместе с двумя оставшимися лошадьми слуга должен был вернуться на то место, где они ночевали в последний раз; кроме этого, Мораньо следовало забрать туда все их походное имущество, за исключением одного одеяла, и,