Дон Родригес, или Хроники Тенистой Долины - Лорд Дансени

И с этим молодой человек медленно отъехал, а Мораньо стоял, с мрачным предостережением во взоре поглядывая на мандолину, и это предупреждение не пропало для Родригеса даром, хотя он никогда бы даже самому себе не признался, что прочел в глазах слуги несколько мудрых советов, которые отнюдь не были для него лишними.

Потом Мораньо вздохнул и пошел отвязывать лошадей; вскоре он уже двигался к лесу – увы, в одиночестве. А Родригес, который избрал для себя противоположное направление, почти сразу же заметил вдали башни Нижнего Света.

Ты, читатель, наверное, думаешь, что он немедленно дал шпоры коню и галопом поскакал к дому, над балконом которого каждую ночь витали его грезы? Отнюдь нет, ибо до вечера было еще далеко и не скоро должен был настать час безмятежной игры красок, когда свет бесшумно, без шепота или звука, прощается с землей, посылая ей свой последний привет взмахом руки из-за горизонта, и начинает потихоньку покидать поля, на которых радостно резвился и играл в течение дня; и далек еще был тот час, который сиял для Серафины, окружая ее и дом ее матери величественным и прекрасным ореолом.

Нельзя, разумеется, полагать, что один час сиял для Серафины сильнее и ярче, чем другой, и что темнеющий вечер подходил больше всего именно ей; просто перед вами – хроники Родригеса, а Родригес из всего выпавшего на его долю особенно дорожил своими воспоминаниями о том, как он увидел Серафину, окруженную сумерками, и с тех пор связывал этот час с нею точно так же, как и ее белое платье, и ее балкон; поэтому именно так и записано в наших хрониках.

Итак, Родригес медлил, выжидая, пока ленивое солнце сядет. Когда наконец магия самого удивительного и прекрасного на земле часа коснулась нежно-белых стен Нижнего Света, он медленно въехал в селение, и, хотя его мысли устремлялись к Серафине все так же полно, он не мог не почувствовать, как его – одинокого всадника – бесшумно сопровождает романтическое волшебство Весны и вечерних сумерек.

Еще издалека Родригес увидел балкон, который позвал его обратно из-за далеких Пиренеев. Иногда он чувствовал, как этот балкон притягивает его, а иногда – нет, однако эти резные перила влекли его к себе постоянно, чуть не с той поры, когда он победил в бою фальшивого дона Альвидара; сей балкон удерживал его невидимыми нитями, подобными тем, при помощи которых земля по вечерам притягивает к себе птиц из поднебесья. А теперь на балконе была еще и Серафина.

Когда Родригес увидел, что Серафина сидит на балконе в лучах вечерней зари, сидит именно так, как он часто себе воображал, то не стал больше смотреть на нее, а опустил взгляд на высохшую розу, которую держал в руке, – на ту самую розу, которую он обнаружил под этим самым балконом, но под другой луной. Так, не отрывая взгляда от цветка, Родригес медленно подъехал к балкону и так же не торопясь миновал его, а затем двинулся дальше и не остановился даже тогда, когда топот копыт его лошади перестал быть слышен в Нижнем Свете и когда он сам и его конь превратились в неясный силуэт на границе сумерек и ночной темноты.

Он не знал достоверно, а только догадывался, кто мог уронить с балкона эту розу, пока он спал в придорожной пыли; он понятия не имел, кто был тот человек, с которым он сражался той же памятной ночью, и не осмеливался даже предполагать, кем может приходиться Серафине неизвестный идальго. В доме, где ему был оказан столь прохладный прием, Родригес не смел рассчитывать ни на что особенное, и единственное, что ему оставалось, – это молча проехать мимо. Мало того, он отлично сознавал, что его плащ и плюмаж на шляпе едва ли напоминают те, что проплывали мимо этого балкона, когда он проезжал здесь больше месяца назад, и что засохшая роза в руке добавляет его облику еще одну черточку, навевающую мысли об осени и увядании. И все-таки Родригес надеялся.

Так он медленно удалялся от поселка, и вскоре сумерки скрыли эту усталую и трагическую фигуру, смутно верящую в какую-то неясную и непредсказуемую удачу, которая властвует над всеми людьми, но особенно благоволит юности.

И – конечно же! – не успела луна засиять во всю силу, как Родригес услышал на дороге позади себя топот копыт несущейся галопом лошади. Он раздавался все ближе, и вскоре юноша увидел, что это был тот самый молодой идальго. Как только он поравнялся с Родригесом и натянул поводья, осаживая лошадь, оба молодых человека без колебаний протянули друг другу руки, словно их предыдущая встреча не была омрачена никаким недоразумением. И пока, соединив руки в крепком пожатии, они наклонялись один к другому, Родригес заглянул в лицо своему бывшему врагу, и, хотя свет вечерней зари почти погас, у него не осталось никаких сомнений в том, что Серафина приходится этому идальго сестрой.

– Сеньор, – сказал Родригесу молодой человек, – не согласитесь ли вы погостить несколько дней у нас, в нашем доме, если, конечно, вы не торопитесь по неотложному делу?

Родригес даже ахнул от радости, ибо всё – и гонец из Нижнего Света, и уверенность в том, что у него нет никакого соперника, а также приглашение в дом, куда стремились все его мечты, – обрушилось на него одновременно, пока рука его продолжала сжимать ладонь незнакомца. И все же он сумел ответить с подобающей церемонной вежливостью, какой требовали то время и обычаи той страны. После этого оба молодых человека развернули коней и вместе поскакали в поселок.

В первую очередь они, конечно, назвали друг другу свои имена, и молодой идальго рассказал Родригесу о том, как они с матерью и сестрой жили в известном Родригесу доме. Звали же юношу дон Альдерон из долины Утренней Зари, и род его обитал в упомянутой долине с незапамятных времен, однако, когда мавры вторглись в Испанию, предки дона Альдерона бежали в Нижний Свет; теперь же, хвала архангелу Михаилу и всем святым-воителям, мавры давно отступили, однако подтвердить права дона Альдерона на долину Утренней Зари оказалось не так-то легко, и потому его семья продолжала жить в Нижнем Свете.

А Родригес в свою очередь поведал новому знакомому о войне по ту сторону Пиренейских гор и о том, что правое дело победило. И, кроме этого, он мало что мог рассказать, ибо знал о деле, за которое сражался, едва ли больше того, что знает о нем История, предвзято подбирающая факты