Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

— Мы богаты, — выдохнул Аудульф, даже не пытаясь скрыть восхищения.

— Богаты, — согласился Ратибор. — Но помните — часть пойдет конунгу Харальду, как плата за землю, часть — нашим людям, а остальное — в общую казну. Нужно будет нанять много хирдманов — нашим новым драккарам понадобятся гребцы.

— А мне? — спросил Бьёрн.

— А тебе, Болтун, тоже, — Ратибор похлопал его по плечу. — Обещанная плата и сверху отдельная доля за отличную работу проводника, за горы и за то, что ты спас мне жизнь. Найдешь нам новых хирдманов?

— Конечно найду! Я же говорю, я — лучший, — Бьёрн просиял. — Меня все хвалят. И дядя мой, пусть ему славно пируется в Вальхалле, тоже всегда говорил: «Бьёрн, если бы ты был таким же хорошим рыбаком, как трепачом, ты бы уже все Северное море выловил». А я ему: «Дядя, зачем мне вылавливать море, когда есть такие варяги?»

— Заткнись, Бьёрн, — сказали все хором, но беззлобно и со смехом.

* * *

Все трофеи погрузили на драккар Рауда — хороший, крепкий корабль, который Бьёрн осмотрел, пощупал все доски, проверил паруса и одобрил:

— Корабль добрый. Не хуже моего, который в Роскилле остался. Я бы даже сказал — немногим хуже. Хотя мой — все же лучше. Но этот быстрее.

— У тебя есть свой драккар? — спросил Беляй.

— А то! — Бьёрн гордо выпрямился. — Но сейчас я здесь за кормчего, да. И проведу корабль так, что ни один камень нас не тронет. А вы пока отдыхайте. Тяжелый был день.

К вечеру все было готово. Всех пленных и трэлей забрали с собой, уже под присмотром старика Одда, получившего свободу и долю.

Разбойников решили передать конунгу Харальду для суда, а трэлей отдадут вдове Ормарра, чтобы было с кем восстанавливать хозяйство.

Корабль вышел из фьорда под утро. Бьёрн стоял у руля, и даже ветер, казалось, слушался его.

— Левее, правее, прямо, — бормотал он, но теперь его никто не просил заткнуться. Воины привыкли и даже находили в этом что-то успокоительное.

— Болтун, а спой что-нибудь, — попросил Болли.

— Спеть? — Бьёрн удивился. — Я петь не умею. Я только рассказывать могу.

— Расскажи, как ты утопил первый свой корабль.

— Не утопил, а посадил на мель, — поправил Бьёрн. — И не я, а мой дядя. А я был молодым и глупым. Слушайте…

И он начал рассказывать. Длинно, путано, с отступлениями про погоду и про вкус трески, но все слушали, потому что это был голос жизни, голос человека, который прошел горы и море, который видел смерть и не сломался, который болтал, чтобы не сойти с ума от тишины, которая часто бывает страшнее любого сражения.

А впереди, за полосой рассвета, их ждали друзья, ждал Роскилле. Ждал конунг Харальд Клак, ждала Сигрид с маленьким Олафом, ждала земля отца Беляя — одаль, за который пролилась кровь.

И ждала новая, еще не написанная сага.

Глава 7

Корабли вошли в гавань Роскилле под вечер третьего дня. Солнце клонилось к закату, окрашивая воду в багрянец, и на этом кровавом фоне пять драккаров — «Белый Кречет» и «Серебряный Волк» Ратибора и трофейные корабли Рауда, главный из которых Бьёрн Болтун уже успел окрестить «Говоруном» в честь самого себя, — выглядели как призраки, вернувшиеся из небытия.

— Глядите-ка, уже встречают, — сказал Аудульф, кивая на причал.

Там и правда собрался народ. Конунг Харальд Клак, опираясь на посох, стоял в окружении своих ярлов и хирдманов. Рядом, чуть поодаль, толпились любопытные — рыбаки, купцы, женщины с детьми. Все хотели посмотреть, с чем вернулись варяги, которые обещали разобраться с ярлом-разбойником.

— С прибытием! — крикнул Харальд, когда «Кречет» причалил. — С победой, как я погляжу?

— С победой, конунг, — ответил Ратибор, спрыгивая на причал. — И с подарками.

Он хлопнул в ладоши, и воины начали выгружать на причал трофеи — долю конунга. Первыми пошли меха — связки соболей, куниц, песцов, захваченные в пещерах Рауда. Потом тюки с дорогими тканями — византийским шелком, фризским сукном, арабской парчой. Потом — бочонки с вином и медом, кувшины с маслом, которые ярл награбил у купцов.

Харальд смотрел, и глаза его разгорались недобрым огнем. Он потирал руки, покусывал губу, но старался сохранять достоинство.

— Недурно, — сказал он. — Недурно. А где сам Рауд?

— Здесь, — Беляй скинул с плеча кожаный мешок, поставил его на землю и развязал.

Мешок упал, и из него выкатилась голова ярла — страшная, застывшая, с раскрытым ртом и остекленевшими глазами. Волосы Рауда, заплетенные в косу, были перепачканы запекшейся кровью.

Несколько женщин вскрикнули. Дети спрятались за материнские юбки. Харальд несколько брезгливо, но с интересом, наклонился, рассмотрел.

— Он, — признал конунг. — Узнаю этого пса. Глаза такие же злые, как при жизни, — он выпрямился, отряхнул руки. — Значит, условие выполнено. Можете считать себя свободными от обязательств.

— А земля? — спросил Беляй. — Одаль моего отца?

Харальд усмехнулся.

— Об этом, парень, мы поговорим отдельно. Не на причале же, при всем честном народе. Завтра утром, в моем доме. А сегодня — пир! Я угощаю!

Он повернулся и зашагал вверх по улице, увлекая за собой свиту. Ратибор переглянулся с Аудульфом.

— Что-то не нравится мне его усмешка, — задумчиво проговорил ульфхеднар.

— Мне тоже, — ответил Ратибор. — Будем настороже.

Пир у Харальда Клака задался на славу. Конунг не скупился: выкатил лучшие бочки с пивом, велел зажарить трех быков и десяток баранов, призвал лучших скальдов и музыкантов. Гости пили, ели, веселились, но Ратибор и его друзья почти не прикасались к еде. Они сидели за столом, переглядывались и ждали утра.

— У него что-то на уме, — сказал Торир, старый викинг, который всегда чуял недоброе. — Я этого Клака знаю много лет. Он хитер, как лис, и жаден, как сорока. Если он что-то задумал — пиши пропало.

— Не пропало, — ответил Беляй. — Земля моего отца — моя по праву. Он не посмеет ее отнять.

— О, еще как посмеет, — усмехнулся Торир. — Ты для него — чужак. А чужаков можно обвести вокруг пальца, особенно если у тебя власть и большой хирд.