Тени Овидии - Нилоа Грэй

Ноама. Он стоял и рассеянно смотрел вверх. Овидия глубоко вздохнула, борясь с лавиной противоречивых образов, которые принялись заполнять ее сознание. Во время танца Овидии показалось, что она знает о Ноаме все, читает каждую его мысль. Притом, что они лишь смотрели друг на друга и не обменялись ни единым словом. Но теперь она глядела на него, прячущегося от всех в лабиринте садовых дорожек, и ничего не понимала. Скорее всего, самым разумным сейчас было бы оставить его в покое. Но Овидия физически не могла сделать этого. И вместо того, чтобы тихонько удалиться, девушка подхватила подол и, стараясь не поскользнуться на обледеневших ступеньках, направилась к Провидцу с удивляющей ее саму решимостью. Она не знала, что скажет, когда подойдет к нему, как поведет себя, как начнет разговор, но это было неважно. Ноги сами влекли ее к нему. Ледяной ветер кусал, и если бы не природа Овидии, она дрожала бы крупной дрожью. Но она была Ведьмой, а Ведьмы, как известно, не умеют дрожать. Зато отлично умеют мерзнуть и волноваться.

Как ни странно, по мере того, как Овидия приближалась к Ноаму, ее волнение стихало. В какой-то момент она подумала, что, возможно, ей стоило изобразить случайную встречу, непредвиденное столкновение с Ноамом здесь, в глубине сада. Но, поразмыслив хорошенько, она пришла к выводу, что это было бы глупо: Провидец слышал ее шаги и очевидно давно ее приметил.

На границе светового круга, который оставлял на земле фонарь, Овидия остановилась, и Ноам обернулся. Посмотрел на нее со смесью грусти, ностальгии и желания. И застыл. Так они и стояли: он, прислонившись к фонарному столбу, который казался Овидии слишком черным. И она – между светом и тьмой, не решающаяся шагнуть в свет.

– Я не знала, что ты так хорошо танцуешь.

Ноам посмотрел на нее и сжал губы, словно не желая отвечать. Но потом сделал над собой усилие.

– Мы никогда раньше не танцевали. Откуда тебе было знать?

Он все еще был расстроен. И вдобавок очень раздражен.

Овидия поймала себя на мысли, что не жалеет о том, что произошло между ними. И даже выдуманный брак уже не казался ей таким уж нелепым фарсом.

– Ты все еще расстроен, – снова заговорила она, сделав осторожный шаг навстречу. Ноам молчал. – Каюсь, прошлой ночью я дала слабину и кажется, нарушила все возможные границы. Но я хочу тебя успокоить. Когда это все закончится, ты снова станешь свободен.

– Свободен, – повторил Ноам бесцветным голосом. – Ты, наверное, полагаешь, что это именно то, что мне нужно. Но, может быть, стоило спросить сначала меня?

Овидия молчала. Они оба знали, что она не решалась спросить, потому что боялась услышать ответ.

– Ноам… – начала было Овидия, и тут обратила внимание, что Клинхарт что-то сжимает в руках. Она на мгновение задержалась на этом предмете и отвела глаза. Но этих нескольких секунд было достаточно: Ноаму – чтобы заметить и перехватить ее взгляд. Овидии – чтобы рассмотреть, что за вещь держит в руках Провидец.

Девушка почувствовала тревогу. Не обращая внимания на дрожь в теле, она решительно направилась к Ноаму.

– Что ты делаешь?

Ноам проследил за взглядом Овидии и, пожав плечами, спрятал белую перчатку во внутренний карман пиджака.

– Ничего. Ты никогда не спрашивала о ней.

– Это… моя перчатка? Та, которую я дала тебе как обещание в день нашей несостоявшейся помолвки.

Ноам кивнул. По его виду нельзя было сказать, что он испытывал что-то похожее на стыд или сожаление. Сердце Овидии, наоборот, разрывалось от боли.

– Верни мне ее.

Подул ветер, стебли высоких засохших цветов и ветки кустарников закачались.

Ноам продолжал стоять не шевелясь.

– Эта перчатка – символ того, чего больше нет. Верни мне ее, Клинхарт, – голос Овидии зазвучал резко.

Ноам молчал. Руки, безвольно опущенные вдоль тела, придавали ему опустошенный вид. Он был похож на марионетку.

– Ноам!

Она не просила. Она требовала.

– Это ты нарушила часть своего обещания. Не я, – наконец сказал Ноам.

– Что-о? Не ты? – воскликнула Овидия, чувствуя, что ее заливает гневом. – Может быть, не ты ухаживал за мной на глазах у моего отца, а потом объявил, что мы не можем больше видеться, потому что… Потому!

– Я вовсе не имел в виду, что мы должны перестать видеться навсегда. Я говорил всего лишь о перерыве. Наверное, я просто неаккуратно выразился.

– Не люблю, когда юлят, – холодно ответила Овидия. – Это трусость.

– Ты хочешь сказать, что я трус?

– А кто ты, если не можешь признать, что прекрасно знал, что разбил мне сердце. И даже сейчас ты не решаешься объясниться, хотя знаешь, что я заслуживаю знать правду, – голос Овидии дрогнул. – Зачем ты это сделал, Ноам?

– Я СДЕЛАЛ ЭТО, ЧТОБЫ ЗАЩИТИТЬ ТЕБЯ!

Она никогда не видела Ноама таким. Никогда не слышала, чтобы он ТАК кричал. Ярость, боль и отчаяние в голосе Провидца были такими искренними, что Овидия растерянно замолчала. Этот крик как будто лишил Ноама последних сил. Он стоял, сжимая перчатку, и рассеянно смотрел на Овидию из-под полузакрытых век.

– От чего ты хотел меня защищать? – наконец спросила она.

– От репутации моей семьи. От меня самого. А ее… – он поднял руку с перчаткой, – ее я ношу с собой с того самого дня, как ты мне ее дала.

«Говори. Скажи еще что-нибудь. Требуй правды», – приказывала себе Овидия, но вслух не могла произнести ни слова. Дыхание ее сбилось, изнутри колотило.

– Я всегда носил ее здесь, во внутреннем кармане, – Ноам похлопал рукой чуть выше сердца. – Если бы я вернул перчатку, все, что рождалось между нами, исчезло бы навсегда. Поэтому я не сделал этого. Тем более что чувства мои ничуть не изменились.

Овидия пошатнулась. Слова Ноама стрелой пронзили ее сердце. Она хотела что-то ответить.

Но что тут можно было ответить. И Провидец, казалось, правильно понял ее молчание.

– Я в последний раз задам тебе этот вопрос, и клянусь, каким бы ни был твой ответ, больше не буду к нему возвращаться. Скажешь нет – уйду из твоей жизни навсегда.

Губы Овидии дрожали, сердце готово было выпрыгнуть из груди, а руки нещадно потели. Не в силах произнести ни слова, она ограничилась простым кивком.

– Неужели от твоих чувств ко мне ничего не осталось?

Простой вопрос, но для