Любимая таю императора - Вера Ривер

Смотрю на него. На его серьёзное лицо. На сжатые губы. На зелёные глаза, в которых беспокойство.

— А если я хочу сделать что-то, о чём буду жалеть?

Он не отвечает. Только смотрит.

Выпиваю третью рюмку. Опускаю её на стол громче, чем нужно.

Жду.

Жду Юки.

Жду ответов.

Жду, что будет дальше.

— Зачем вам девушка? — спрашивает Рэн.

Я смеюсь.

— Для себя.

Он смотрит на меня непонимающе.

Смеюсь снова, на этот раз громче. Сакэ начинает действовать, голова становится лёгкой.

— Чтобы кое-что вспомнить. И найти.

Рэн открывает рот, чтобы спросить ещё, но сёдзи отодвигается.

Входит женщина.

Не девушка. Женщина.

Юки выглядит старо. Двадцать восемь, сказала хозяйка, но можно дать тридцать пять, может, больше. Такие места не щадят. Лицо усталое, под глазами глубокие тени, которые не скрывает даже толстый слой белил. Кожа на шее дряблая, морщины у рта глубокие. Волосы собраны в простой пучок, без украшений. Кимоно тёмно-зелёное, старое, но чистое, аккуратно заштопанное на рукаве.

Она только что помылась после клиента. Чувствуется запах мыла, щиплющий ноздри. Волосы ещё влажные у висков и на затылке, оставляют тёмные пятна на воротнике. Она торопилась, наверное, не хотела заставить ждать — богатый клиент, надо угодить.

Входит с надеждой в усталых глазах. Надежда на хорошую ночь, на щедрую оплату, на то, что клиент не будет груб, не будет извращаться, быстро кончит и уйдёт.

Смотрит сначала на Рэна — быстрая профессиональная оценка: кимоно хорошее, ткань дорогая, лицо суровое, но не злое, руки сильные. Богатый. Молодой. Красивый. Не пьяный. Везение. Потом переводит взгляд на меня. Улыбается — губы растягиваются, обнажая зубы.

Зубы чёрные.

Охагуро. Чернение зубов железными опилками и уксусом. В Киото и Токио это уже не делают, мода прошла лет десять назад, осталась только у старых гейш и аристократок. Но до провинции всё доходит с опозданием на десятилетие. Здесь ещё считают, что чёрные зубы — признак элегантности. Или просто привычка, от которой некуда деться.

Пример:

Она садится на подушку рядом с Рэном — не слишком близко, соблюдая дистанцию, но и не далеко. Ждёт приглашения пододвинуться. Руки складывает на коленях — пальцы сплетены, костяшки белеют. Нервничает.

Я поворачиваюсь к ней. Смотрю прямо в лицо, в глаза. Долго. Считаю про себя секунды — пять, шесть, семь. Она начинает ёрзать под взглядом.

— Ты меня узнаёшь? — спрашиваю тихо.

Она вздрагивает. Улыбка исчезает. Смотрит на меня внимательнее, всматривается. Брови сдвигаются.

Молчит долго. Секунд десять. Пятнадцать.

Потом глаза расширяются. Зрачки становятся огромными.

— Чика? — Голос тихий, неуверенный, дрожащий. — Чика, это ты?

Киваю медленно, не отрывая взгляда.

Чика. Имя настоящей Наны Рэй? Или то, что дали тут?

Юки смотрит на Рэна — быстрый испуганный взгляд.

— Это мой охранник, — говорю спокойно, почти небрежно. — Не бойся его.

Она не отрывает глаз от него ещё несколько секунд — оценивает, насколько опасен, верить ли моим словам. Потом медленно переводит взгляд обратно на меня.

— Значит, ты та самая, — произносит тихо, почти шёпотом, с благоговением и страхом. — Нана Рэй. Чика, которая стала Наной Рэй.

Изучает моё лицо, причёску, кимоно — дорогое кимоно, которое стоит больше, чем она заработает за год.

— Про тебя здесь говорят каждый божий день. Каждый вечер. Девочки новые приходят, спрашивают: "Правда, что отсюда одну забрали в столицу? Правда, что она теперь таю — высшая куртизанка?" Я им отвечаю: "Правда". И они надеются. Надеются, что их тоже заберут. — Она усмехается горько, обнажая чёрные зубы. — Дуры. Никого больше не забирали. Никого. Ты одна.

Качает головой медленно, будто всё ещё не может поверить.

— И зачем ты здесь? — спрашивает настороженно, почти враждебно. — Зачем вернулась в эту помойку? У тебя теперь всё есть — деньги, слава, красивые кимоно. Зачем?

— Хочу кое-что вспомнить, — отвечаю, наливая себе пятую рюмку сакэ. Рука дрожит чуть, саке плещется. — Прошло десять лет. Я многое забыла.

— Забыла что?

Поднимаю рюмку. Смотрю на мутную жидкость — в ней плавают мелкие частички осадка. Выпиваю залпом. Горло горит, живот сжимается. Ставлю рюмку на стол громко — она звякает о дерево.

— Своё настоящее имя.

Юки смотрит на меня странно. Очень странно. Лицо меняется. Что-то проскальзывает в глазах. Знание. Страх. Расчёт.

Молчит долго. Слишком долго.

Потом говорит медленно, взвешивая каждое слово:

— Могу солгать за дорого. А могу открыть правду, но ещё дороже.

Она делает паузу. Смотрит мне в глаза.

— Но тогда ты, Чика, возможно, сойдёшь с ума ещё сильнее. Станешь ещё безумнее, чем была. Согласна?

Я замираю.

Рюмка останавливается на полпути к губам. Сердце пропускает удар. Раз. Два.

Рэн рядом напрягается. Я вижу, как он подаётся вперёд чуть. Готовится вмешаться.

Смотрю на Юки. На её усталое лицо с чёрными зубами. На глаза, в которых прячется что-то тяжёлое.

— Согласна, — говорю твёрдо. — Любая цена.

Мики

Мики

Юки откидывается назад. Плечи расслабляются чуть. Но молчит, словно не знает, с чего начать. Или боится начинать.

Потом называет цену.

— Десять рё.

Голос тихий, почти извиняющийся.

Десять рё. Это немного. Очень немного за правду, которая может свести с ума. Может, не знает, сколько у меня есть. Может, боится просить больше и получить отказ.

Киваю.

— Хорошо.

Достаю из рукава кошелёк. Отсчитываю монеты. Кладу на стол. Они звенят тихо.

Юки смотрит на деньги, но не берёт сразу. Смотрит на меня. Потом на Рэна.

— Говори при нём, — говорю. — Он мой охранник. Всё равно узнает.

Что она может сказать такого? Должно быть, Исидзу Огуро знает всё. Может, и Рэн знает.

Юки снова молчит. Потом берёт бутыль сакэ. Наливает себе. Руки дрожат. Выпивает залпом. Ставит рюмку на стол.

— Помнишь госпожу Симидзу? — спрашивает она.

Откуда мне помнить? Я не Нана. Но киваю, чтобы она побыстрее к делу перешла.

— Она умерла. От лихорадки. Три года назад. Должно быть, ты довольна.

Киваю снова. Медленно. Жду.

— Имя... — пытаюсь спросить, но голос застревает в горле.

— До сих пор не знаешь, кто ты? — Юки смотрит на меня с чем-то похожим на жалость.

Молчу.

— Я старше тебя, — говорит она медленно. — Была старше. Мне казалось забавным издеваться над маленькой пятилетней камуро. Теперь так не кажется.

Она наливает себе ещё. Выпивает.

— Возможно, из-за этого ты и сошла с ума.

— Из-за чего? — спрашиваю тихо.

Юки смотрит на меня долго. В глазах что-то тяжёлое. Вина? Страх?

— Из-за того, что мы все убедили тебя, что никакой сестры у тебя не было.

Воздух застывает.

Я не дышу. Сердце