Любимая таю императора - Вера Ривер

Рэн задерживается — стоит, смотрит на меня долго.

Потом разворачивается резко и выходит. Закрывает сёдзи за собой.

Я лежу на футоне. Смотрю в потолок — на тёмные балки, на паутину в углу, на пятно от протёкшей когда-то крыши.

О-Цуру суетится рядом. Шепчет что-то успокаивающее — бессвязные слова, обрывки фраз. Снимает с меня кимоно. Развязывает оби. Укрывает одеялом. Поправляет подушку под головой.

Но я ничего не чувствую.

Потому что в голове только одно слово.

Мики.

Мики.

Мики.

При чём тут Мики?

Кто я?

Кто из нас настоящая?

Бумажный зонт

Бумажный зонт

Повозка качается на ухабах проселочной дороги. монотонно, как маятник старинных часов. Счёт удара за ударом, толчка за толчком.

Раз — колесо попадает в яму. Два — вылезает. Три — снова яма. Четыре. Пять.

Сижу, укутавшись в колючий шерстяной плед цвета увядшей травы. О-Цуру принесла его утром, когда увидела, что я не могу согреться.

Дрожу, хотя день тёплый, почти жаркий. Дрожь идёт изнутри, из того места, где раньше было что-то, что я считала собой, а теперь — пустота, ледяная и бездонная.

О-Цуру сидит напротив. Спина прямая, руки сложены на коленях. Образец покорности и правильного поведения. Но я вижу, как она поглядывает на меня украдкой.

Быстрый взгляд — две секунды, не больше — потом отворачивается, делает вид, что смотрит в окно. Потом снова. И снова. Считаю — семнадцать взглядов за последние десять минут.

Она боится.

Она знает. Все служанки знают: перед тем как Нана что-то выкинет, она всегда тиха и спокойна. Затишье перед бурей. Мёртвая тишина перед тем, как волна накроет корабль.

О-Цуру ждёт, когда я взорвусь, сорвусь, сделаю что-то безумное и непоправимое.

Но я не взрываюсь. Просто сижу, укутанная в плед, и смотрю в окно на проплывающий мимо пейзаж — рисовые поля, залитые водой, отражающие небо; бамбуковую рощу, шелестящую на ветру; крестьянские домики с соломенными крышами, серыми от времени и дождя.

Рэн сидит рядом со мной.

Это странно. Обычно на таких опасных дорогах он едет впереди, с возницей — так положено охраннику. Но сегодня утром он молча забрался в повозку и сел на скамью рядом. Не спросил разрешения. Просто сел, скрестил руки на груди и устроился так, будто всегда здесь ездил.

О-Цуру удивилась. Я видела, как её глаза расширились, как она открыла рот, чтобы что-то сказать, но потом передумала. Закрыла рот. Промолчала. Мудрое решение.

Наверное, он тоже думает, что я не в порядке. Что за мной нужен глаз да глаз. Что я могу выпрыгнуть из повозки на полном ходу или попытаться задушить О-Цуру её же косой. Он не знает, что я уже ничего не могу. Что внутри меня так пусто, что даже на безумие не осталось сил.

Молчим все трое. Только скрип колёс, фырканье лошадей, редкие покрикивания возницы: "Но-о-о! Живее!" Мимо проезжает другая повозка, груженная мешками с рисом, возница кланяется нашему, они обмениваются парой фраз о погоде и дороге. Потом снова тишина.

Едем к господину Такэда. Который, может быть, единственный знает правду — всю правду, без недомолвок и искажений. Который может сказать мне, кто я.

Иоши, укравшая чужую жизнь?

Или Мики, вернувшая свою собственную?

От этого вопроса голова раскалывается, как от удара молотом.

Дорога идёт вдоль мутной реки, несущей на поверхности ветки, листья, чей-то сломанный плот. Слышу плеск воды о берег, крики речных птиц — цапель, наверное, или чаек. Возница останавливает повозку.

— Передохнуть надо, — говорит он, слезая с козел. — Лошадей напоить. Ноги размять. Полчаса, не больше.

Рэн кивает, выходит первым. Протягивает мне руку помочь спуститься. Я смотрю на его руку долго — пять секунд, шесть, семь — будто вижу её впервые. Загорелая кожа, шрам через костяшки указательного пальца, короткие аккуратные ногти. Живая, тёплая, настоящая рука.

Беру её. Спускаюсь. Ноги затекли, покалывают иголками. Делаю несколько шагов по траве — она примята множеством ног, здесь, видимо, часто останавливаются путники.

О-Цуру выскакивает из повозки суетливо, как вспугнутый воробей. Руки дрожат, ищут что-то в складках кимоно — достаёт бумажный зонт, раскрывает его резким движением. Спицы щёлкают, разворачиваясь. Зонт бледно-голубой, с нарисованными белыми журавлями.

Она подбегает ко мне, встаёт сзади, держит зонт над моей головой, хотя солнце неяркое, скрытое за тонкой пеленой облаков. Дышит часто, прерывисто.

Раздражение вспыхивает внезапно.

— Да отдай ты уже, — говорю резко, оборачиваясь и вырывая зонт из её рук.

Она вздрагивает, отшатывается, руки инстинктивно поднимаются, прикрывая лицо — ждёт удара. Жалкая. Испуганная. Виноватая ни в чём.

Я выдыхаю, заставляю голос звучать мягче:

— Здесь нет никого. Я могу сама подержать зонт. Иди... иди. Проверь багаж или что там ещё служанки делают.

Она кивает быстро, много раз подряд, как механическая игрушка. Отступает, пятится спиной, не поворачиваясь — не смеет повернуться ко мне спиной, это было бы непочтительно. Только когда отходит на десять шагов, разворачивается и почти бежит к повозке.

Я остаюсь одна. С зонтом в руках. Смотрю на реку — вода коричневая, мутная, течёт быстро, образуя водовороты у камней. Где-то вдалеке рыбак закидывает сеть. Сеть взмывает в воздух, раскрывается веером, падает на воду.

— Рад, что для вас я уже "никто".

Голос Рэна — совсем близко, слева от меня. Я не слышала, как он подошёл. Бесшумный, как кошка. Или как убийца.

Поворачиваю голову. Он стоит в двух шагах, руки за спиной, лицо спокойное.

Молчу. Не понимаю, что он имеет в виду. Или понимаю, но не хочу думать об этом, потому что голова и так раскалывается от одного большого вопроса: кто я?

Рэн делает шаг ближе. Смотрит не на меня, а на реку, как будто разговаривает с водой, а не со мной.

— Вы сказали О-Цуру: "Здесь нет никого". — Пауза. Ветер треплет его волосы, выбившиеся из узла на затылке. — Значит, вы больше не считаете меня наблюдателем. Свидетелем. Чужим, перед которым нужно держать маску.

Я всё ещё молчу. Зонт тяжелеет в руке — бамбуковая ручка впивается в ладонь. Считаю речные камни на противоположном берегу — три больших, семь средних, двенадцать маленьких. Сбиваюсь. Начинаю заново.

— Для вас я стал частью того мира, где можно не притворяться, — продолжает он тихо, задумчиво. — Где можно быть собой.

Он замолкает. Птица пронзительно кричит над рекой. Звук эхом отражается от противоположного берега.

— Я не знаю, кто я, — говорю наконец. Голос выходит хриплым, будто я не говорила несколько дней. — Как я могу быть