Семиградье. Летопись 2. Травы на Пепле - Егор Александрович Данилов

– Ну тык, у нас другой приказ-то.

– Тык-мык, – передразнил мечник и, не обращая больше внимания на солдат, обратился к альмауту: – И кто ты такой будешь?

Альмаут выглядел ослабшим. В то же время взгляд его оставался цепким, и на Цзиньлуна он смотрел без капли страха.

– Меня зовут Гасик, – наконец сказал альмаут. – Гасик из аль-Харифа.

***

Воин Пустыни? Опять? Что делает здесь, так далеко от Факса?

Мир уменьшился, сжался до Семиградья. Как когда-то очень давно. В те времена, о которых мало кто помнит. Тогда у Лирама встречала виджайцев, а стимийцев – под стенами Гасты.

Принюхалась. Не боится. Прошел через смерть. Сильный, должно быть, воин. Если сохранил рассудок. Таких следует опасаться. Когда они – твои враги. Этот не враг, но и не друг. Альмауты поддерживают доминусов. Но хотят того же, чего и кайанцы. Найти свое место в мире. Потеснить либеров, чтобы жить.

Тявкнула. Подошла ближе. Потерлась о ногу.

***

Лули, похоже, альмаут понравился, и Цзиньлун решил реквизировать его у отряда реквизиции. У кого лицо толще, тот больше съест. Ведь так?

– Я его забираю, – не моргнув глазом сказал мечник. – Спасибо за службу, родимые, дальше я сам.

Солдаты опешили. Спорить с офицером было чревато, но они явно рассчитывали перед кем-то выслужиться, доставив ценного языка.

– Все, все, вы свободны. Идите. – Цзиньлун широким жестом отправил солдат на все шесть сторон.

– Н-но, мы… – запротестовали те. – Доставить же надо. Сопротивляться начнет.

– Со мной не начнет. – Цзиньлун отмахнулся и потащил альмаута за собой.

Сзади раздалось еще несколько возгласов, но он сделал вид, что не слышит. Наконец они отошли достаточно далеко и оказались в окружении новобранцев. Те немного покосились на незнакомца, но без приказа вмешиваться не стали: с ними и так уже ехали либеры Гнея Пинария, а все варвары, как известно, на одно лицо.

– Ну рассказывай, Гасик из аль-Харифа, как тебя сюда занесло, – приветливо начал Цзиньлун.

Альмаут вскинул голову:

– Я руководил охраной посольства аль-Харифа, оазиса, что за Красными горами.

– И что же посольство аль-Харифа делало в Скутуме?

– Не в Скутуме, в Факсе. Но какова была цель, мне не известно. Я воин, а не дипломат. Когда начались волнения, нам пришлось бежать, но я отстал от своих.

Цзиньлун недоверчиво посмотрел на альмаута. Что-то подсказывало ему, что тот недоговаривает.

– И как же ты отказался здесь? – спросил мечник. – Насколько мне известно, Пустыня в другой стороне от Факса.

Альмаут усмехнулся.

– Честно говоря… я не очень помню, что происходило дальше. В бреду мне снился полет под самой Завесой, словно мой дух несся над землей на невероятной высоте. Я видел все Семиградье, от гор до гор, и столпы пыли, поднимавшиеся от падения Башен. Очнулся я в окрестностях Фаля. Обессилевший и еле живой…

– Чудно… – протянул Цзиньлун, ничуть не поверив в сказанное.

Лули, однако, залаяла, всем видом сообщая, что она не сомневается в словах альмаута. Мечник почесал затылок и спросил:

– Что же было дальше? Почему ты не вернулся в Факс?

– Я вернулся. Но долг требовал от меня присоединиться к каравану Амаля аз Фареха. Я выехал за ним, и чем ближе к Скутуму, тем настойчивее предки говорят, что встречу его у подножия Башни Щита…

Имя Амаля аз Фареха показалось Цзиньлуну смутно знакомым. Где он мог его слышать? Мечник напряг память. Битва под Скутумом. Кажется там. Точно там! Вот уж чудно, мир действительно мал! Цзиньлун смерил альмаута взглядом с ног до головы. Тот едва держался на ногах. По всей видимости, его одолевала усталость.

– Пойдем-ка, – сказал Цзиньлун. – В твоем состоянии лучше ехать на телеге. У моего отряда есть парочка. Найду тебе там место.

– Но мне не нужно в ту сторону… – попробовал воспротивиться альмаут.

– Послушай, у тебя не так много вариантов. Либо ты составишь мне на какое-то время компанию, либо кто-то другой решит, что ты – ценный военнопленный. Или не очень ценный. В зависимости от настроения. Все же Кайан и Пустыня нынче по разную сторону баррикад. Я не выбирал становиться для тебя врагом. Ты мне даже нравишься. Но все, что я могу прямо сейчас, – скрасить твой путь до ближайшей ночевки. Понимаешь, о чем я? А?

Цзиньлун хитро прищурился. Альмаут взглянул на него, кивнул и ответил:

– Будь по-твоему, но как мне тебя звать?

– Лю Цзиньлун, к твоим услугам. Полезай на повозку, я устроюсь рядом, и ты расскажешь мне, как живут за Красными горами. Всегда мечтал там побывать, но как-то ноги не доходили.

Гасик из аль-Харифа залез на повозку, откашлялся и начал рассказывать о земле, где вместо лесов – голые песчаные дюны от горизонта до горизонта, где нет деревень и фермерских хозяйств за пределами оазисов, где люди приспособились жить, ежедневно спасаясь от жары и жажды, где прошло все его детство и где осталась женщина, которую он любил втайне от своего лучшего друга. Каждый раз, когда речь заходила о ней, казалось, Гасик терял всю уверенность и превращался в мальчишку, который едва отпраздновал свое совершеннолетие:

– Видел бы ты ее глаза! Два совершеннейших джахарита из сокровищницы аль-Джами! Я пытаюсь ее забыть, но не могу. Я знаю, что она любит Амаля. И я хочу для них счастья… Но если честно, то кажется, что не вполне искренне. Любил ли ты когда-нибудь, Цзиньлун?

– Ну и вопросы… Думаю, да.

Мечник бросил взгляд на Лули. Лиса, лежавшая у него в ногах, напряженно повела ушами.

– А я точно любил. И продолжаю любить, хотя она оскорбила меня и никогда уже мы не будем вместе. Но разве можно приказать себе кого-то забыть, даже если воспоминания вызывают сильнейшую боль?

Гасик из аль-Харифа опустил глаза. Он не ждал ответа и погрузился в себя. В историю, о которой Цзиньлун знал так мало, но которая даже в таком, обрезанном виде вызывала у него сострадание. Ведь разве кто-нибудь хоть раз не был не любим? Не чувствовал то, о чем рассказывал этот альмаут, решивший вдруг открыться совершенно незнакомому человеку?

***

Спала плохо. Напряженно прислушивалась. Вглядывалась в кромешную темноту. Возлюбленный не стал караулить воина Пустыни. Дал тому шанс сбежать. Нет, не по оплошности. Так и задумал. Ради шутки? Или слушая голос Судьбы?

Не стала вмешиваться, лаять и предупреждать. Пусть уходит. Кто знает,