Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи - Вальтер Моэрс

доносящихся сквозь плохо изолированную стену? Которые слышишь, но никогда не понимаешь? Так звучали вездесущие голоса в атмосфере Амигдалы: словно мёртвые бормотали в своих гробах невнятные проклятия. И вдобавок непрерывно, тихо, но отчётливо наигрывала искажённая мелодия, будто из злобно расстроенной шарманки, игравшей задом наперёд. Это всё? Нет. Чем ближе они подходили к окраине города, тем явственнее слышался непрестанный шёпот, то нараставший, то затихавший в воздухе, как жужжание злобных невидимых насекомых, так что Дилию всё время тянуло от них отмахнуться.

Амигдала даже пахла пугающе. Резкий, раздражающий запах — кислый и едкий, как уксусная эссенция, и в то же время тревожный, как дым пожара.

— Чем здесь так неприятно пахнет? — наконец нарушила молчание Дилия. — Это кислота? Яд?

— Это адреналин, — дрожащим голосом ответил Опал. — В самой высокой мыслимой концентрации. Здесь адреналин так сконцентрирован в мозговом грунте, что уже от его испарений можно впасть в состояние страха. С каждым шагом ты выдавливаешь его всё больше. Тебе следует всегда помнить: страх здесь может проникнуть в тебя даже через нос. Через уши, через все поры. Он висит в воздухе. Он повсюду. От него не уйти.

Казалось, речь гнома скорее относилась к его собственному состоянию. Дилия сменила тему, чтобы немного отвлечь его от зацикленности на страхе.

— Если Амигдала обитаема, — спросила она, — есть ли у её обитателей язык? Они общаются друг с другом? Их можно понять? С ними можно говорить?

— Я никогда не слышал, чтобы они разговаривали, — уклончиво сказал гном. — Но если они и разговаривают, то, вероятно, на языке сновидений.

— Есть язык сновидений? Я, так сказать, лингвомундивагантна. — На самом деле она заявила это лишь затем, чтобы наконец употребить павлинье слово номер пять даже при таких обстоятельствах.

— Да что ты! Конечно. Язык спящего мозга. Не подвластный никакой логике и никаким другим законам. Он действует по принципу сновидений: эскалируя до абсурда.

— Вот как? — с любопытством подхватила Дилия. — Есть эскалирующий язык? И как он звучит?

— Ну, это почти полная противоположность обычному языку, который понимаешь всё лучше, чем больше его слышишь и чем больше им занимаешься, верно?

— Так и должно быть.

— А с языком сновидений ровно наоборот: чем больше его слышишь, тем меньше понимаешь. Как сон — чем дольше его видишь, тем меньше в нём смысла. Покажу на примере шутки. Ты любишь шутки?

— Нет, — сказала Дилия.

— Неважно, это хороший пример. Слушай! Встречаются два кошмара на дороге сновидений. Один кошмар говорит: «Куда это ты идёшь?» Другой отвечает: «Туда, где змеи потеряли ноги». А первый ему: «Но ведь змеи ног не теряют».

— В этом была соль? — разочарованно спросила Дилия.

— Нет. Дальше будет. Итак: тут другой кошмар говорит: «Змеи теряют ноги всё же». На это первый кошмар отвечает: «Ноги-змеи теряют ведь…»

— Перестань! — вскрикнула Дилия. — Это же невозможно вынести.

— Вот я и говорю, — заметил кошмар, пожимая плечами. — Эскалирующий. Но язык сновидений именно так и работает. И разговор в Амигдале я вполне могу представить на таком уровне. Если хочешь блеснуть там своими переводческими способностями, желаю приятно провести время.

— «Могу представить»! — вскрикнула Дилия, обвиняюще указывая на гнома. — Опять! «Могу»! «Возможно»! «Может быть»! Ты всё время говоришь об Амигдале так, словно только строишь догадки. Так ты её знаешь или нет?

Гном вдруг снова засуетился и замахал руками. — Я же тебе сказал: каждый мозг устроен по-своему. Откуда мне знать, на каком языке говорят гриллосы в твоей Амигдале? Я опытный кошмар, а не ясновидец. — Он резко отвернулся от Дилии и снова зашагал впереди, чуть решительнее прежнего, но всё ещё очень осторожно, словно ступал по только что остывшей лаве.

Они достигли окраины. То, что разделяло отдельные жилые холмы, трудно было назвать улицами. Дилии это скорее представлялось ещё совершенно недозревшей идеей города, грубым наброском. Так, пожалуй, ребёнок вымечтал бы большой город. Или наивный художник. Или душевнобольной.

Дилия договорилась сама с собой называть пути между холмами ущельями, хотя, как она теперь заметила, они, несомненно, были так же оживлённы, как улицы. Разглядеть сновавших там существ она пока не могла, но вокруг явно кипела жизнь.

— Это и есть гриллосы? — спросила Дилия.

Но гном не ответил. Он остановился и, казалось, окаменел от страха.

— Ну говори! — настаивала Дилия. — Это гриллосы? Обитатели Амигдалы? Что с тобой? Почему ты не идёшь дальше?

— Я не могу, — ответил Опал. — Не хочу.

— Это опять шутка? Мы вместе прошли огонь и воду, чтобы добраться сюда, а теперь ты больше не хочешь идти? Мы должны пройти! Ты сам так говорил.

Дилия схватила гнома за руку и потащила дальше. Он позволил себя тащить, но упирался, как собака, которую приходится волочить на поводке.

— Не хочу, — упрямо, как маленький ребёнок, сказал Опал, но всё же поплёлся следом. Впрочем, идти ему пришлось недалеко, потому что теперь внезапно и резко остановилась Дилия.

— Да ну тебя… — вырвалось у неё. Больше ничего в её внезапном изумлении ей в голову не пришло. Ведь теперь принцесса впервые смогла разглядеть, что за существа населяли ущелья и жилые холмы Амигдалы. И увиденное лишило её дара речи.

Если бы она уже не путешествовала в обществе кошмара, то сочла бы этих существ идеальным воплощением всех своих дурных снов.

Хотя конечностей у них было всего четыре, их анатомия с изломанными ногами напоминала паучью; их вытянутые головы — птиц с острыми клювами, а хлещущие хвосты — рептилий. Дилию пробирала дрожь от каждого их странного, ходульного и тычущего шага, от их дёрганых, трескучих движений. Они были угольно-чёрными. На фоне красно-сине-фиолетовой архитектуры Амигдалы и периодически вспыхивающих подземных молний издали они казались тенями.

Но те, что находились близко, словно всасывали весь свет вокруг себя, и он исчезал в них. Какими бы чернильно-чёрными ни выглядели эти существа, их движения