Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи - Вальтер Моэрс

Секстус Децимус: Податливая стена

«Когда ещё удаётся одним взглядом охватить все времена суток? — спросила себя принцесса Дилия. — Утро, полдень, послеполуденное время, вечер и глубокую ночь разом? Конечно, лишь когда лишишься рассудка, это же ясно!» Но именно это они с гномом и увидели теперь с возвышения: Амигдалу, ту пресловутую область мозга, что раскинулась перед их изумлёнными глазами по всему горизонту, словно галлюцинация сказочного города. Тревожный мираж. Левая часть Амигдалы выглядела так, будто лежала в рассеянном утреннем свете. Центр сиял, словно под полуденным солнцем. А справа уже царили то вечерние сумерки, то глубокая ночь.

— И всё это без неба, — изумился гном, покачав лысым черепом. — Без солнца и луны. Да, здесь и вправду всё пошло вразнос. Не только рассудок, но и время. День — ночь, а ночь — день. Вчера — сегодня, а сзади — спереди. Лучше сразу к этому привыкай, принцесса! Вот так выглядит безумие одним взглядом: ошеломляюще завораживающее. Ужасающе прекрасное.

Амигдала, казалось, и впрямь светилась сама по себе — холодным, ирреальным, тревожным и почти незаметно мерцающим светом. Или же она лежала под покровом дрожащего воздуха, как город в пустыне в полуденный зной? С того места, где стояла Дилия, это трудно было сказать. Она всегда считала, что слово «странный» — единственное слово, которое можно описать только им самим: странное — это странное, и ничего больше. Так же можно было описать и Амигдалу: Амигдала была Амигдалой.

Это не был ни пейзаж, ни город, а нечто среднее. Там высились гибриды холмов и высоких домов — не горы, но и не башни. И всё же в этих образованиях на горизонте было нечто и геологическое, и архитектурное. Казалось, пейзаж собственными силами перестроил себя в город. Или город за долгий срок мутировал в горный массив. Необычные цвета отнюдь не делали это зрелище менее чуждым — чтобы не сказать: устрашающим.

Некоторые причудливо очерченные возвышения сияли светло-голубым, другие были нежно-розовыми — оба цвета в природе Замонии встречались довольно редко. Их формы казались органическими, напоминали тропические растения, а некоторые и вовсе — обнажённые внутренние органы, панцири гигантских насекомых или ракообразных, затем вновь орхидеи или клювы экзотических птиц.

— Амигдала… обитаема? — спросила Дилия.

— Да, конечно, — ответил гном севшим голосом. — Там обитает страх. А ты как думала? Это же Амигдала! Здесь берут начало все твои страхи. Здесь их дом.

— Значит, страхов там должно быть довольно много, — ответила Дилия; её голос тоже звучал неуверенно. — Если им нужен такой большой город.

— Там обитают не только страхи, — сказал Хавариус, — но и гриллосы. В огромных количествах, как говорят.

— Гриллосы? — спросила Дилия. — Ты уже упоминал их. И эгоцетта в Таламусе тоже о них говорила. Что такое гриллосы? И почему они там живут?

— Скоро сама узнаешь, — отозвался Опал, и по его беспокойному взгляду Дилия увидела, что этот загадочный ответ и ему самому внушает тревогу.

— Ты и понятия не имеешь, сколько разновидностей страха обитает в Амигдале, — сказал Опал. — И всем им нужно место. Я мог бы перечислить тебе их сорт за сортом; это относится к тому, что обязан знать каждый кошмар: названия всех фобий, которыми можно превратить твои сны в кошмары. Для кошмаров это всё равно что таблица умножения или алфавит. Базовые знания. Ты и не представляешь, скольких вещей можешь бояться.

— Ты знаешь алфавит страха? Можешь его прочесть? — спросила Дилия, хотя и не была уверена, что действительно хочет услышать ответ.

— Я ходячая энциклопедия страха, дорогая моя, — не без гордости отозвался Опал, пока они спускались по склону к Амигдале. — Весь алфавит я тебе читать не стану: боюсь, это вышло бы за рамки нашей беседы. Но могу привести несколько примеров в алфавитном порядке.

— Очень прошу! — с готовностью кивнула Дилия.

Опал звучно прочистил горло. — Э-э, агатеофобию ты наверняка знаешь. Может, не по названию, но это всем известный страх душевных болезней.

— У-у-у, — протянула Дилия, замахала руками и передразнила собственный голос: — Неужели я… схожу с ума!

— Именно! — ухмыльнулся Опал. — Классика. А вот алекторофобия тебе наверняка ничего не скажет.

Дилия покачала головой. — Нет, — ответила она. — Ровным счётом ничего.

— Это страх кур. — Опал рассмеялся. — Звучит смешно, но он очень распространён и весьма неприятен для тех, кто им страдает. В моём репертуаре есть несколько жутких куриных кошмаров, от которых любой алекторофобик проснётся в холодном поту и с криком.

— Ни секунды в этом не сомневаюсь, — сказала Дилия. — Смотри! Вон рой духов-призраков летит к Амигдале.

Опал поднял взгляд на зловещие силуэты, порхавшие над ними. — Они тебя пугают? — спросил он.

— Не так сильно, как в Большой Фиссуре, — после недолгого раздумья ответила Дилия. — А почему?

— Значит, у тебя, вероятно, нет и асимметрифобии. Это боязнь асимметричных форм. А как насчёт арахибутирофобии?

— Если ты будешь так любезен сообщить мне, что это такое, я, возможно, сумею тебе ответить.

— Страх, что арахисовое масло прилипнет к нёбу и ты от этого задохнёшься.

Дилия рассмеялась. — Такое бывает?

— Конечно. Бояться можно всего. Знаешь фронемофобию? Это страх собственных мыслей.

— О, это же совершенно ужасно! — сказала Дилия. — И что тогда делать?

Гном пожал плечами. — Ну, либо перестать думать, либо сойти с ума от страха. Другого выхода нет. — Он бессердечно хихикнул. — Но это, пожалуй, не твоя проблема. Твои мысли ведь твои лучшие друзья, верно? Койметрофобию у тебя я тоже могу исключить: это боязнь кладбищ. Ты ведь не боялась даже собственного Кладбища пёстрого юмора, я сам видел. И совершенно точно у тебя нет одной определённой тревожной болезни — доксофобии. В этом