Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи - Вальтер Моэрс

— Я так и знала! — взвизгнула Дилия. — Я так и знала! Вот и номер с амнезией! Ах, да уйди ты от меня!

Гном виновато развёл руками. — Ну что я могу поделать? Я совершенно ничего не помню! Это распространённое явление. Когда в битве стрелы свистят у тебя над головой, теряешь всякое чувство опасности, а потом уже не можешь вспомнить ни одной подробности. Среди наёмников это называется посттравматическим стрессовым синдромом. Тебе показалось, что это было что-то важное?

— Ах, забудь! — фыркнула Дилия.

— Я уже забыл. — Гном широко ухмыльнулся.

Некоторое время они снова молча шагали рядом. — Я правда очень это ценю, — наконец нарушил молчание Опал. — Я имею в виду то, что ты сделала для меня там, внизу.

— Я думала, ты ничего не помнишь, — всё ещё сердито сказала Дилия. — Но ладно. Я ведь уже объясняла тебе, что это был чистый эгоизм. Ты мой обратный билет. Я должна была это сделать. Так что не слишком-то воображай!

— У меня нет воображения, — печально сказал Опал. — Поэтому я вообще ничего не могу вообразить.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, я могу устраивать тебе ночные кошмары, но сам никогда не смог бы увидеть ни одного. Кошмары не могут грезить. Я даже спать не могу.

— Правда? — Дилия недоверчиво покосилась на него. — Совсем не можешь? — Гном горько рассмеялся. — Ты считаешь себя страдающей бессонницей? Только потому, что не можешь спать подряд несколько недель? Ха! Счастливая ты! Я никогда не спал. Ни единого раза. Никогда. Вот это я называю бессонницей, принцессочка!

— Это правда? — допытывалась Дилия. — Кошмары не могут спать? Правда никогда-никогда-никогда?

— Иногда я тоскую по этому, — вздохнул Хавариус. — Ближе всего к состоянию сна, каким ты его знаешь, то, что мы испытываем после того, как разбиваемся. Но и тогда мы не грезим. Это скорее обморок, чем настоящий сон. И всё же примерно так я и представляю себе сон: временное избавление от бытия.

Дилия содрогнулась. — Ты хочешь сказать, что спишь, только когда твоё тело разбивают вдребезги? При падении или ещё как-нибудь?

— Верно. Когда это случается, наш дух тоже распадается на мельчайшие осколки, которым затем, как частям моего тела, приходится мучительно собираться вновь. Это может длиться годами. То, что при этом переживает мой дух, больше всего похоже на то, что ты называешь сном.

— Можешь объяснить это немного подробнее?

— Конечно. Тогда мой дух находится в Траумверсуме, но по-настоящему не грезит. Он лишь дрейфует между снами. Он…

— Он находится в… чём? — переспросила Дилия. — В Траумверсуме? Ты хочешь сказать, что существует нечто вроде вселенной для снов? На это указывает корень слова.

Гном кивнул. — Разумеется. А как ты думаешь, где пребывает твой дух, когда ты грезишь? Почему в твоих снах действуют совершенно другие физические законы? Иное время? Почему там умершие снова живы? Как ты думаешь, откуда вообще берёмся мы, кошмары?

Теперь они брели через синевато-фиолетовое болото из мозговой жидкости и мыслительной грязи, но Дилия уже почти не обращала внимания на необычное окружение. В воздухе висела странная свистящая частота, напоминавшая ей последствия её периодических слуховых провалов, однако и это сейчас мало её занимало. То, что рассказывал Хавариус, было слишком интересно.

— Иное время? — переспросила она. — Живые умершие?

Гном небрежно отмахнулся. — Ничего особенного, просто параллельный мир, как любой другой. Но конечно же, должна существовать и вселенная для снов — а ты как думала?

Дилия вынуждена была признать, что прежде никогда об этом не задумывалась. Поэтому она предпочла ничего не говорить и лишь невозмутимо произнесла: «М-м-м-нн…»

— Просто представь себе сны как планеты! — приказал гном. — Как, э-э, огромные мыльные пузыри, парящие в ничто.

— Сны как мыльные пузыри?

— Нет. Да. То есть теоретически — да, пожалуй. Для простоты можешь их так себе и представлять, только как наполненные мыльные пузыри. Пузыри, состоящие из множества пузырей, — как луковые слои.

— Мне представить мыльный пузырь как луковицу? — спросила Дилия. — Размером с планету?

— Примерно так! — ответил гном. — Вот есть переливчатый пузырь, ты ныряешь в его жидкую наружную оболочку — и пузырь лопается. Плоп! Но под ней ещё один пузырь, этим они и отличаются от обычных мыльных пузырей. Ты ныряешь во вторую оболочку. И плоп! — она тоже лопается. И так продолжается, оболочка за оболочкой: плоп! Плоп! Плоп! Это ведь обычная последовательность событий во сне, правда? Ты что-то делаешь — и вдруг: плоп! — оказываешься в другом месте. Обычная логика сна. Значит, ты заставляешь лопаться пузырь за пузырём: плоп! Плоп! — и проникаешь всё глубже, к ядру планеты-сна. До последней оболочки — а в ней уже — плоп! — ничего. Конец без пуанта, неудовлетворительный финал любого сна. А потом ты просыпаешься.

Гном щёлкнул пальцами. — Так устроены планеты-сны. Слоями, как и другие планеты. Только эти слои чрезвычайно чувствительны. — Опал вздохнул. — А некоторые из этих планет — ещё и ночные кошмары. Так устроен Траумверсум. — Он снова нервно повёл плечами.

Дилия подумала о Конатио, своей совершенно личной планете-кошмаре. Теперь она была дальше, чем когда-либо. — Я начинаю понимать, — сказала она. — Поэтому сон истощает меня больше, чем освежает. Сны — это путешествия. Утомительные путешествия к чужим планетам, которые я… э-э, рассниваю. Можно так сказать?

— Почему бы и нет? — отозвался Опал. — «Расснивать» — прекрасное и точное слово. Это и вправду настоящее свершение, изнурительная экскурсия в ничто, из которой возвращаешься ни с чем. Вот тебе и освежающий сон! Поэтому во сне и сводит икры. Поэтому утром в глазах эта липкая дрянь. Засохшая мыльная пена снов. От изнурительных ныряний по планетам Траумверсума.

— В этом есть какой-то смысл, —