Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи - Вальтер Моэрс

— Вот это теперь не твоё дело! — парировала Дилия. — Это было… семейное дело.

Они снова молча шагали рядом с непроницаемыми лицами, насторожённо наблюдая друг за другом. В сознании Дилии всё кипело. Почему она сама до этого не додумалась? Ведь она якобы так хорошо разбиралась в словах. Хавариус! Потерпевший несчастье. И Опал. Он опалесцировал. То есть менял цвета. Потерпевший несчастье цветоизменитель. Это было не просто говорящее имя. Оно прямо-таки выкрикивало судьбу своего носителя. Из-за его странно красивого звучания она забыла отыскать более глубокий смысл.

А у кошмаров не было пола? Это было очень интересно! Как же они размножались? Размножались ли вообще? Или росли, как растения, из мозговой почвы? Вылуплялись из яиц, как бабочки идей? Тысяча вопросов. Вернувшись в свою спальню, она непременно должна была завести тетрадь идей на тему кошмаров. Это, очевидно, был достойный изучения вид — противоречивый и экстравагантный. Коварные, назойливые, хитрые и уродливые — да, таковы они, кошмары. Но по-своему, как ни странно, увлекательные.

Дилия могла бы научно систематизировать собранные наблюдения об Опале и стать ведущей в Замонии специалисткой по кошмарам. И читать лекции в университетах: «Кошмары — враги в твоём мозгу». Это хорошо смотрелось бы на плакате с её лицом. Она могла бы написать книгу: «В тёмное сердце ночи — я путешествовала с кошмаром». Хорошее название, верно? Или: «Амигдала — экспедиция в собственное я». Путевые заметки. Это звучало почти ещё лучше, серьёзнее. Не выбрать ли ей псевдоним? Чтобы не скомпрометировать королевскую семью? Дилия Инсомния звучало для неё весьма недурно. Или просто принцесса Инсомния — это выдавало бы ещё меньше. С другой стороны, с её известным аристократическим именем книги продавались бы лучше. А на гонорары она, возможно, даже смогла бы стать независимой от королевской казны. Да, она уже слышала, как перешёптываются предприимчивые книготорговцы: «Вы уже читали новый бестселлер Инсомнии, бессонной поэтессы? О-ля-ля! Это роман-разоблачение о кошмарном промысле. При чтении вы глаз не сомкнёте, обещаю вам!»

Ах — грёзы наяву снова разгулялись в Дилии! И в таком окружении, где от сновидности едва ли можно было пожелать большего. Она уже настолько привыкла к внутреннему устройству собственного мозга, что чернильно-чёрное дно, по которому ползли светящиеся фиолетовые туманы, казалось ей почти таким же банальным, как гигантские нервные пучки, испещрённые синими и кроваво-красными прожилками и вздымавшиеся из него, словно косые колонны, в тёмно-серое небо. Но дозволительно ли при таких обстоятельствах говорить о небе? Потолка этой пещеры нигде не было видно. Принцесса слышала лишь доносившееся издалека биение собственного сердца — ва-вумм, ва-вумм, ва-вумм — и шум собственной крови со всех сторон.

Время от времени по атмосфере прокатывался глубокий рокот, похожий на стон великана. «Или великанши?» — предположила Дилия. «Неужели это я сама стону во сне? Или это рабочие шумы моего мозга? Обычный день на фабрике мыслей? Я гуляю внутри самой себя и фантазирую о писательской карьере, — подумала она, — до чего же это всё-таки странно?»

Хавариус Опал и принцесса одновременно остановились, словно по тайному знаку. Сумеречные гномы над ними дико метались. Дилия почуяла что-то. Плохие мысли! Опять! Она опять могла чуять плохие мысли.

Но на этот раз она могла не только чуять их. Она могла воспринимать их всеми остальными чувствами. Она слышала, как они шепчут ей в уши — невнятно, но настойчиво и назойливо. Она ощущала кожей, как они ощупывают её ледяными, влажными призрачными пальцами. Она чувствовала на языке и нёбе, как они оставляют тошнотворный налёт. Она чувствовала, как они проникают в каждую пору её кожи и наполняют её до костей ледяным холодом. Она видела их в виде тонких туманных струек чужеродных цветов, вырывавшихся из другого фиолетового тумана. И она могла мыслить их — что было хуже всего. Как головную боль, состоящую из чистой злобы. Неужели это было то дополнительное чувство сновидений, о котором говорил гном? Но ведь происходящее якобы ей не снилось. Хавариус также упоминал, что они находятся на стыке её реального универсума и Траумверсума. Быть может, она уже одной ногой стояла в измерении снов, и её чувства обострились. Как с флиммингом? Неужели в своём мозгу она тоже могла делать вещи, невозможные для неё снаружи?

Однако это была способность, овладеть которой она нисколько не стремилась: ей не хотелось уметь читать злобные мысли. В этом отношении она предпочла бы остаться в неведении. Это всё равно что быть вынужденной слушать плохую музыку, которую играют слишком громко и фальшиво. Не приобретение, а невыносимое бремя. Это же Конатио. Конатио? С чего это ей именно теперь пришло в голову название её кошмарной планеты? Может быть, потому, что атмосфера, повышенная влажность, низкое давление вокруг Амигдалы напоминали ей гнетущий и изнурительный климат Конатио? Или потому, что вещи, обычно такие простые и само собой разумеющиеся, вдруг становились невыносимым бременем. Дыхание. Ходьба. Слух. Даже мышление. Дилия яростно встряхнулась, но ощущения от этого не исчезли. Страх снова овладел ею.

— Ты тоже это чуешь? — тревожно спросила она. — Чувствуешь?

— Да, — ответил Опал, и его голос тоже звучал неуверенно. — Это Амигдала. Она должна быть совсем близко.

Они так нерешительно и осторожно поднимались на чёрный холм перед собой, словно его поверхность состояла из тончайшей, только что застывшей лавы, которая при каждом шаге могла треснуть и низвергнуть их в жидкий огонь. Словно каждым замедленным шагом они хотели отсрочить мгновение, когда перед ними откроется то, что их ожидало.

Над ними проносились густые рои духов-призраков — таких размеров и в таком количестве Дилия прежде ещё не видела. Все вместе они издавали электрический шум, похожий на грядущие удары молний, карканье ворон и перелёт летучих мышей. Все они вылетали из Большой Фиссуры, заряженные свежей энергией, и летели к Амигдале.

Перевалив через гребень холма, Дилия и Хавариус вновь взглянули вниз на незнакомый прежде мозговой ландшафт. Принцесса была уверена, что никогда в жизни не видела ничего, что выглядело бы настолько… настолько… настолько… Ей и впрямь не приходило в голову подходящего слова.

— Безумно, — непрошено подсказал Хавариус Опал. — Думаю, «безумно» — именно