Принцесса Инсомния и кошмар цвета ночи - Вальтер Моэрс

— Что это такое?

— Боязнь без обиняков высказывать своё мнение.

— А-а, ты считаешь меня невежливой? — задетым тоном спросила Дилия.

— По отношению к кошмарам — безусловно! Но я это выдержу, тут есть известное оправдание. Нас и без того никто не любит. Тебя иногда пугает плёнка, которая образуется на тёплом молоке?

— Нет, вообще-то никогда. А почему? Ведь это, наверное, не признанная фобия.

— Ещё как признанная. Как я сказал: бояться можно всего. Значит, ты не страдаешь глюкодермафобией. Боишься числа шестьсот шестьдесят шесть?

Дилия задумалась. — Нет. Вообще-то я не боюсь ни одного числа.

— Этот страх называется гексакосиойгексеконтагексафобией. Повтори-ка!

— Гексакосиойгексеконтагексафобия, — без запинки повторила Дилия.

— Значит, ты, вероятно, не боишься и скороговорок, — рассмеялся Опал.

— Для этого тоже есть слово? — уточнила принцесса.

Гном запнулся. — Э-э, нет. Во всяком случае, я такого не знаю. Но есть слово для боязни длинных слов: сескипедалофобия.

— Этим я уж точно не страдаю! Дальше! — приказала Дилия, которой пришлись по вкусу названия фобий. — Чего ещё я не боюсь?

— Тогда мы, по логике, можем исключить и логофобию — страх перед словами вообще.

— Совершенно верно! — подтвердила Дилия.

— Хм, погоди… Раз ты не страдаешь алекторофобией, боязнью кур, то, вероятно, можно исключить у тебя и мелеагрисфобию.

— Почему?

— Потому что это боязнь индюков.

— Ещё как! — содрогнувшись, воскликнула Дилия. — Я до смерти боюсь индюков!

— В самом деле? — спросил гном.

— Нет! — рассмеялась Дилия. — Это была просто шутка. Дальше.

— Хорошо. Животные, похоже, не твоя проблема. Тогда исключаю у тебя ещё и земмифобию.

— Что это такое?

— Боязнь голых землекопов. Но довольно. Я устанавливаю, что ты относительно бесстрашна. Впрочем, это скоро изменится.

— Почему?

— Потому что мы уже почти пришли. В Амигдалу.

В самом деле, они настолько приблизились к цели своего путешествия, что та теперь заполняла всё поле зрения Дилии. Это уже не был призрачный мираж на горизонте, а нечто вполне конкретное — и оттого гораздо более угрожающее. Теперь она различала, что высокие холмы не только напоминали жилища, но, вероятно, и впрямь ими были. Особенно в похожих на окна проёмах она замечала разнообразное движение. Казалось, какие-то существа, которых с такого расстояния нельзя было толком разглядеть, входили и выходили там, а также прогуливались вдоль наружных стен — что выглядело весьма странно. Всё это действительно походило на муравейники.

Чем ближе они подходили к Амигдале, тем мрачнее становилось на душе у Дилии. Хорошо, что урок страха Опала немного её отвлёк. Ей было знакомо это недомогание, когда надвигались мощные области низкого давления или грозовые ночи. Тогда самочувствие её неизбежно ухудшалось, почти всякое умственное или телесное усилие казалось тяжелее и тягостнее обычного, и ей приходилось изо всех сил противиться желанию забраться в постель, натянуть одеяло на голову и продремать весь день. Но это было совсем другое дело. Ту неприязнь к жизни, вызванную климатом, она теперь ощущала стократно умноженной, усиленной до невыносимости.

— Знаешь что? — спросила она гнома. — Чем ближе мы подходим к этой штуке, тем больше мне хочется немного умереть.

— Да, — сказал гном. — Это тоже Амигдала. Собственная смерть кажется здесь настоящей альтернативой. Аварийным выходом. Избавлением. Но это лишь начало. Мы ведь ещё не пришли. И уж тем более не внутри. Самое позднее тогда тебе захочется, чтобы ты никогда не родилась. Но сперва нам ещё надо пройти через купол.

Теперь со своего места Дилия отчётливо видела, что Амигдала лежит под куполом. Неужели это и был тот купол, о котором говорил Опал? Издали он напоминал ей нежно окрашенное стекло. Но Дилии одновременно казалось, что купол движется: весь слегка дрожит и почти незаметно меняет форму. Как прозрачный пудинг, на который она любила смотреть и заставлять его дрожать, но есть не особенно любила.

— Это тот купол, о котором ты говоришь? Что он делает? — Дилия едва могла отделаться от мысли, что это должно быть нечто органическое, кожа или что-то подобное. Он выглядел как прозрачная медуза. И им предстояло пройти сквозь неё? Какая неаппетитная перспектива.

— Его называют Податливой стеной, — прошептал гном. — Она, э-э, защищает остальной твой мозг от Амигдалы. И защищает Амигдалу от остального твоего мозга. Податливая стена — пограничный вал, разделительная стена. Возможно, самый важный разделительный слой в твоей голове — иначе ты давно сошла бы с ума.

Теперь Дилия видела, куда направлялись все эти духи-призраки. Густыми роями они влетали прямо в прозрачный купол. Но они не пролетали сквозь него — нет, они растворялись в нём.

— Духи-призраки образуют этот купол из собственной субстанции, — сказала Дилия. — Верно?

— Да, — кивнул гном. — Похоже на то. Я тоже вижу это впервые.

Дилия насторожилась. Почему Опал видел это впервые? Ведь он уже путешествовал по множеству мозгов и бывал в нескольких Амигдалах. Это должно было быть ему знакомо. Но сейчас едва ли был подходящий момент ставить это под сомнение. Вместо этого она сказала: «Значит, чтобы попасть в Амигдалу, нам придётся пройти сквозь жидкую стену мозга, состоящую главным образом из субстанции духов-призраков?»

— Похоже на то, — ответил гном, и вид у него был далеко не восторженный.

— Какая гадость, — сказала Дилия. — Но теперь мы ведь уже не отступим, верно? Мы зашли слишком далеко.

— Это связано с некоторой, э-э, потерей, — ответил гном. — Проходя сквозь стену, ты должна уплатить своего рода дорожную пошлину.

— Дорожную пошлину? — спросила Дилия. — Ты имеешь в виду деньги?

— Нет-нет, — возразил Опал. — Представь, что ты солдат, который входит во вражескую крепость для, э-э, мирных переговоров или чего-то в этом роде. И должен сдать оружие у входа. На таком сравнении нас