Разделенный - Брайан Кэтлинг

перегона, а затем замедляться, пока тот больше не мог ходить. Так что ходьба стала ежедневным старт-стоп процессом. Была середина пятого дня, когда Лютхен понял, что не слышал жалобного крика Киппы — крик сообщал им о том, что он снова полностью замер. Он остановился и спросил девушку, слышала ли она его. Она покачала головой, они повернулись и пошли по своим следам обратно тем же путем, каким пришли. Затем ошеломленно и резко остановились. Позади, на пробитой тропинке, стоял Киппа, его глаза вылезли из орбит; он неподвижно держал шест, который всем весом опирался на землю. Со всех сторон его окружала орда приземистых желтых человекоподобных ужасов, которые, задрав головы, смотрели на Вассидруса, издававшего странные воркующие звуки. Их было, должно быть, восемь или десять, они то появлялись, то исчезали в высокой колючей траве. У них не было шей, их лица циклопов росли прямо из груди. Поэтому, чтобы как следует разглядеть Вассидруса, им приходилось неудобно отклоняться назад. Именно из-за этого они не заметили приближения священника и женщины. У одних были заостренные палки, у других — деревянные ножи. Лютхен вытащил массивный автоматический пистолет, который ему дали Морские Люди.

Детские звуки, доносившиеся сверху, казалось, загипнотизировали антропофагов, как и раскачивающийся фрагмент человека, который их издавал. Единственным движением, исходившим от Киппы, была струйка желтой жидкости, стекавшая по его дрожащей ноге.

Лютхен громко передернул затвор тяжелого пистолета. До этого он делал это только однажды, после сборки поврежденных деталей и пробного выстрела. Звук был похож на оглушительный раскат грома, и из ствола вырвалось пламя, вырвав брыкающийся пистолет из удерживающих его пут. Он сработал и остался целым. Но теперь только его ловкая рука удерживала неисправную ручную пушку на месте, и без спусковой скобы обнаженный автоматический пистолет нетерпеливо щелкал.

— Эт я теп вы, долб ублюд, — сказал Вассидрус и рассмеялся над загипнотизированным племенем ужасов. Старый жрец поднял пистолет, и один из орды, увидев это, издал пронзительный вопль. В тот же миг все они исчезли в колышущемся подлеске.

— Ублюд! — проревел человек-флаг.

В течение следующих двух дней все знали, что антропофаги находятся поблизости, следуя за разношерстной бандой вглубь леса. Лютхен и Киппа постоянно находились в напряжении, ожидая нападения. Модеста казалась странно безразличной и двигалась между спазмами ее предыдущих припадков и глубокой летаргии. Вассидрус, казалось, был опьянен мыслью о том, что его съест желтое племя. Он злился и плевался, ревел и барахтался, когда его голова болталась между ветвями. Следующей напряженной ночью, когда насекомые громко стрекотали и образовывали в темной листве раскаленные шары, старый монах заметил, что девушка и мужчина-флаг перешептываются. Он с подозрением отнесся к альянсу и не хотел оставаться в одиночестве с этим идиотом-юнцом, поэтому стал более внимательно следить за признаками сговора и предательства. В ту ночь его посетил самый страшный кошмар. Он заметил, что по мере того, как сгущалась темнота, светящиеся пульсирующие насекомые собирались вместе, их шарики сливались. Он задремал, наблюдая за их пульсацией, и проснулся от того, что с Модестой должен был снова произойти припадок. И тут он увидел это у нее над головой, в переплетении деревьев: огромный, расфокусированный шар света, который пульсировал между мерцанием и тенью. Он пополз по земле, путаясь ногами в одеяле. Шар двинулся к нему; казалось, его привлек безмерный страх священника. Он парил в шести футах от земли, а его окружность достигла восемнадцати футов и продолжала расти. Из угла своего ужаса Лютхен увидел девушку, которая сидела и махала ему рукой. Тонкая струйка эктоплазматической слизи, похожей на гель, струилась между кончиками ее пальцев, с шара свисали усики насекомых. Лютхен попытался заговорить, но зубы у него стучали, и он боялся прикусить язык. Вассидрус и его страж не обратили внимания на представление, и Лютхен заскользил обратно по покрытой корнями земле. Страх перед антропофагами покинул его. Все сомнения в отношении его товарищей потеряли всякий смысл. Ему просто нужно было убежать от удушения эти кошмаром. К его ужасу, молодая женщина внезапно указала на него своей спутанной рукой и сказала что-то, чего он не понял. Совершенно убежденный, что она пытается направить шар на него, он в конце концов закричал: «О милосердный Боже, пожалуйста, нет».

Она хлопнула в ладоши, и шар лопнул, миллионы насекомых разлетелись, как искры. В воздухе снова зазвучал обычный ночной гул, и на деревьях ничего не шевельнулось. Старый священник уставился на женщину, которая улыбнулась ему в ответ. Его сердце билось громче, чем что-либо вокруг, за исключением слов, которые он только что произнес. Они, казалось, все еще висели в воздухе, вытесняя чудовищный шар. Модеста легла под ними и накрыла одеялом свое странное тело, улыбка никогда не сходила с ее лица. После этого она крепко заснула.

Лютхен, наконец, сдался покою, но вскоре Модеста что-то прошептала в его сон. Она велела ему проснуться, им нужно было кое-что сделать и встретиться с кем-то важным. Он проснулся, посмотрел на ее лицо, разрисованное контрастными пигментами, и моргнул.

— Я должна приготовить кое-что особенное, и мне нужна твоя помощь. У меня не хватит сил сделать это в одиночку. — Она улыбнулась ему так же, как прошлой ночью, и он понял, что не посмеет ослушаться.

Затем она объяснила ему, что именно ей нужно сделать и почему.

— Но это невозможно, дитя мое, у нас нет ни материалов, ни инструментов.

Ей нравилось, когда ее называли «дитя мое», но ему становилось все труднее произносить эти слова.

— Мы используем деревья и его, — сказала она, указывая на Вассидруса.

Лютхен не понял и сказал ей об этом, поэтому она объяснила очень подробно и закончила с улыбкой. Он чувствовал тошноту и отвращение, но знал, что не осмелится спорить или усмотреть возможные недостатки в ее проекте. Она сказала ему, что в некоторых сумках были крепкие ножи и что другие инструменты она сделает сама. Пока он собирал их, она вернулась к Вассидрусу и что-то нежно шептала. Послышался звук, который было невозможно разобрать, и Киппа испуганно отошел, качая головой.

Следующие четыре часа она рылась в корнях и листьях, срезала лианы и обескровливала деревья. Она открывала насекомых, как табакерки, и собирала настойки и эссенции со всего, что было вокруг нее. Затем она собрала их вместе и рассказала о том, что надо с ними сделать. Это было похоже на процесс, который, как он видел, использовала Тайк, и он подивился, какие тонкости известны столь юному человеку. Когда все части были изготовлены, она позвала священника и идиота к Вассидрусу.