Разделенный - Брайан Кэтлинг

вырвалась пульсирующая жидкость, и существо подняло на циклопа свои вращающиеся глаза, показывая, что ему срочно нужен рот, чтобы испить сок величайшего Божьего дара человеку. На вкус жидкость напоминала сливки Родичей, но была гораздо более живой. В ней тоже чувствовалась перемена температуры, и сердце Измаила снова откликнулось на ее требование. Он втянулся в ее пульсацию, когда жидкость превратилась из жидкого молока в гель, проникший глубоко в каждый нервный отросток и капилляр его дрожащего тела. Гель поглотил его в свое богатство, все остальное рассеялось и стало прозрачным вокруг него, за исключением далекого голоса Былого.

Существо стояло над ним и кричало: звук был такой, словно по отполированному металлу били палкой. Одна его рука лежала на голове Измаила, другая все еще сжимала корень. Оно пыталось разъединить их, оторвать маниакально жадный рот циклопа от покалеченного корня. Но у него ничего не получалось, Измаил не отпускал корень. Его рот был яростно сжат вокруг твердого, дрожащего волокна. Существо использовало всю свою силу, чтобы оторвать его, не сломав корень. Оно повернуло его голову к шее и потянуло за волосы. От напряжения оно потеряло равновесие, одна его нога поскользнулась на свежевырытой земле. Оно упало, размахивая руками, рядом с циклопом, хватаясь за все, что могло удержать его. Земля, ветки и опавшие листья взметнулись в воздух во время потасовки на священном месте. Никто из участников не заметил, как в их сторону потекло еще одно движение. Подвижный, блестящий черный поток устремился к ним из основания пня. Существо теперь било Измаила по лицу, его длинные руки безрезультатно размахивали, пытаясь отбросить его в сторону. Затем оно увидело хрупкую, неумолимую реку и отпрянуло назад, его ноги взбивали сухую землю и листья, когда оно, спотыкаясь, пыталось подняться на ноги и падало. Муравьи достигли своей цели и остановились на секунду или две, чтобы собраться в пруд, прежде чем атаковать лицо Измаила. Они текли сотнями и покрыли его лицо и шею. Они текли тысячами и просачивались под одежду, образуя новую кожу. Его рот открылся у основания, липкая белизна стекала по подбородку. Это быстро прошло, черная волна накрыла его, и никто из них не вкусил радостей жидкости. Он не испытывал паники, это успокаивало. Он просто рухнул в сидячее положение, как свалившийся мешок, и позволил нашествию кишеть на нем. Теперь между ним и пнем был узловатый черный приток. Он пульсировал от снующих туда-сюда муравьев, передающих сообщения и команды на своих подергивающихся усиках. Былой взмахнул руками в его сторону, фиолетовые глаза вылезли из покрытых шипами глазниц, и он увидел, как Измаил содрогается под пуповиной, соединяющей его с живым черным кругом, похожий на потерявшуюся земную куклу, привязанную к пульсирующему воздушному шару кошмара.

Толпа двигалась вокруг него в течение нескольких часов, пока они сидели на большой круглой поляне, откуда открывался более ясный вид на небеса, чем из любой другой точки Ворра. Былой не двигался, он просто переводил взгляд с черного лица Измаила на спокойное ночное небо, усыпанное неподвижными звездами, и обратно. В конце концов темнота сменилась серостью, скрывая глубину вселенной и рисуя единое небо, готовясь к розовой тени восходящего солнца. Когда солнце поднялось высоко, и круглая арена задышала под ним, муравьи начали возвращаться ко пню. Три пятых из них вернулись; остальные остались на лице Измаила, где они будут жить и размножаться вечно. Он встал, отряхнул пыльную одежду и посмотрел на Былого. Пока он это делал, черты его лица менялись, приобретая другие очертания и профиль. В один момент он похож на римлянина, в следующий — на африканца, затем на азиата, и так со всеми человеческими расами. Он широко улыбнулся своими блестящими муравьиными губами и подмигнул блестящим черным веком своему спутнику, который, казалось, висел в пространстве, словно подвешенный за воротник на каком-то невидимом крюке, его безвольные руки свисали по бокам. Несмотря на всю его мудрость и вневременные горизонты, несмотря на все, что он видел, приходя, уходя и ожидая прихода, ничто не подготовило его к такому. Голова циклопа была вне всякой эволюции, включая мифическую. Когда он заговорил, его голос тоже изменился. Голосовые связки Измаила были изменены. Его гортань была взломана и изменена хирургическим путем. Специалисты из племени насекомых откусили и разрезали ее, ввели муравьиную кислоту и отогнули несколько тонких лоскутов ткани, придав им новую форму. Пока рана заживала, в ней все еще оставались шероховатости и болезненность, но сквозь боль можно было услышать чистый и овальный звук.

— Я не буду говорить в течение нескольких дней, а в будущем никогда не буду говорить перед людьми, — сказал он. Еще одна широкая улыбка последовала за этим заявлением.

Человеческий наблюдатель мог бы спросить себя, действительно ли выражение нового лица отражало внутренние чувства Измаила или же было внешним проявлением объединенной воли колонии. Это было невозможно определить. Язык его тела также ничего не выдавал, потому что теперь он двигался с простой грацией. Без колебаний или скорости, порывов или сомнений; плавные линейные действия без малейшего намека на смысл.

Былой, который давно уже забыл, как читать выражение лица Слухов, принимал все, что ему давал и рассказывал новый сожитель того места, которое когда-то называлось садом.

Глава Тридцать Девятая

По оценке Лютхена за три дня они прошли всего около двадцати миль. Продолжительные периоды отдыха, в которых Киппа нуждался после того, как нес свою ношу, замедляли их продвижение. Силы молодого человека распределялись в течение дня неравномерно, потому что утром он обычно расходовал много энергии, что приводило к усталости ближе к вечеру.

После каждого отдыха он поднимал шест со свисающим Вассидрусом, который вскрикивал от потрясения, и маршировал вперед, как нетерпеливый знаменосец перед беспокойной армией. Недолгий энтузиазм Киппы продолжался несколько минут, после чего переходил в пыхтящую решительную борьбу. Иногда его стремительное начало приводило к катастрофическим результатам, например, когда он поднял шест слишком высоко и втиснул голову человека-флага в густую массу нависающих ветвей. Вассидрус закричал от страха, что его голова оторвется от пухлой шеи, особенно когда Киппа дернул шест в яростной попытке освободить его. Если бы девушка не закричала, Лютхен, возможно, не вернулся бы назад со своей позиции в нескольких шагах вперед до того, как произошло бы обезглавливание, и Киппа снова зашагал бы вперед, не подозревая об изменении в подчиненном ему призе.

Лютхен попытался объяснить молодому человеку, как он может сберечь свои силы, но это было бесполезным занятием. Он просто позволял ему идти впереди в начале каждого