Дочь медведя, или Предсказанная перевёртышу - Оксана Чекменёва

– Итак, на чем я остановился?

– А ты не голодный? – не удержалась я от вопроса.

– Я о себе позабочусь, не волнуйся, столовая открыта круглосуточно. Я большой и крепкий, а ты маленькая и истощенная, так что кушай. У меня еще полночи впереди, перевертыши мало спят.

– Это очень странно, – Лапка подняла голову от тарелки, – кошки обычно только и делают, что спят, – и указала на Ноппи.

– Мы в обороте лишь выглядим как огромные кошки, но это лишь… доспехи. Кошачьих повадок мы при этом не приобретаем – еще одно наше отличие от оборотней. Поэтому не переживай за меня, Риони, пока ты будешь спать, я наемся досыта и сверх того. А сейчас принесу тебе еще что-нибудь. Подожди минутку.

Он отставил тарелку и исчез. Действительно на минутку. Вернулся со стопкой книг и с огромной – в столовой я таких не видела, – миской с котлетами.

– Вот! Это тебе – ну и мне немножко, ты столько, к сожалению, не съешь, – от Рэнди и Лили. То есть от Габриель, но я привык к имени Лили, большую часть жизни ее именно так звали, это попав сюда, она назвалась вторым именем. В общем, от Лили книги – она не знала, какие ты взяла в библиотеке, дала все, что есть, лишнее верну. А от Рэнди – ее фирменные котлетки.

– Которых она обещала тебя лишить? – улыбнулась я, вспомнив переговоры по амулету во дворце. – И которые ты сам умеешь готовить?

– Да-да, они самые! И да, готовить умею, но у Рэнди все равно вкуснее выходят. У гаргулий нет магии – только дар зеркальщика и целебная кровь, что тоже немало, – но у меня огромное подозрение, что кое-какой магией она все же обладает. Во всяком случае, в ее волшебные котлетки влюблены все мои родственники. Сейчас и ты влюбишься, гарантирую.

Влюбилась, да. И правда, можно заподозрить Рэнди в кулинарной магии. Котлетками я наконец-то утолила голод и согласилась на пирожное просто потому, что захотелось сладенького – оказалось, что Томас уже успел вновь наполнить «волшебный ящик» под завязку, когда его перехватили родственницы с дарами. Он очень радовался моему аппетиту, повторяя, что раз хочется есть, значит, я поправляюсь, и развлекал меня рассказами о своей жизни в ином мире, в основном о детстве и семье.

– Ты сказал, что построил успешную карьеру, – доедая второе пирожное и понимая, что все, больше не смогу, иначе лопну, напомнила я. – А кем ты работаешь?

Я уже поняла, что, хотя бессмертные очень богаты – как наши, местные, так и иномирная ветвь, – но предпочитают чем-то заниматься, каким-нибудь любимым делом. Если бы я была бессмертной – тоже не смогла бы вечно бездельничать.

Ой, но если я половинка Томаса – то тоже стану бессмертной! Нет, сейчас я об этом думать не буду, а то снова или разрыдаюсь, или глупо хихикать начну, а потом все равно разрыдаюсь. Завтра, все завтра! Лучше рассказ Томаса послушаю – это так интересно.

– Я режиссер, – ответил он на мой вопрос. – А заодно и продюсер, иногда оператора подменяю – с этого я, собственно, и начинал.

А потом последовал рассказ, что означают эти три иномирных слова, Ноппи помогала. Спустя недолгое время я начала отчаянно зевать, была отнесена в уборную и оставлена там под присмотром Лапки – мало ли, вдруг упаду, хотя чувствовала я себя заметно лучше. А после того как умылась и переоделась, была уложена обратно в кровать, где вскоре и уснула под негромкий рассказ Томаса о съемках его первого, тогда еще документального фильма о животных.

* * *

Не помню, что мне снилось, но проснулась я с улыбкой на губах и чувством счастья в сердце. Было хорошо, тепло и уютно – и это было ощущение не столько тела, сколько души. Открыв глаза и оглядевшись, я увидела, что так и лежу на кровати Томаса, а самого его не видно. Зато кровать кроме меня оккупировали все наши животные – Клещ привычно дрых под одеялом, прижавшись к моему боку, Лапка устроилась на подушке у моей щеки, а Моня и Ноппи свернулись в общий узелок на ее подушке.

Услышав совсем рядом ровное дыхание кого-то явно крупнее нечисти, я приподняла голову и обнаружила Томаса, сладко спящего на полу у кровати, прямо на ковре, подложив под голову выданную Ноппи казенную подстилку. Артефакт личины он снял, и я залюбовалась удивительно красивым лицом перевертыша.

Какой же он все же… Просто идеальный! Я оперлась локтем на кровать и, положив на ладонь подбородок, смотрела и смотрела, вглядываясь в каждую черточку лица этого прекрасного мужчины и медленно, но верно, осознавала, что он – мой. На самом деле мой. Словно бы за ночь в моем мозгу улеглось все, что я узнала вчера, и сейчас уже не было тех вчерашних эмоциональных качелей, лишь тихая радость.

Уже не нужно внушать себе, что Томас – в обеих своих ипостасях, – всего лишь друг. Не нужно запрещать себе влюбляться в него, не надо отгонять мечты о нем, воспоминания о том поцелуе – потому что все это было правильным. И тот поцелуй, и моя тяга к нему – кем бы он ни был, Томасом или Тобиасом. Мне хорошо было с обоими, так, как ни с кем и никогда – я подсознательно чувствовала тягу половинки к нему, единственному.

И захотелось снова испытать тот поцелуй. Каким-то шестым чувством я понимала, что Томас тоже этого хочет, но будет сдерживаться, даря мне лишь легкие, мимолетные поцелуи, опасаясь напугать, не желая форсировать – хорошее слово. И если мне хочется настоящего поцелуя, то придется дать ему это понять. Или даже самой проявить инициативу.

А я этого не умела. Совсем. Опыта у меня – только сам Томас, и больше никого. Но если вспомнить тот наш поцелуй – все отлично получилось и без всякого опыта. И теперь понятно – почему. Половинки же. Истинная пара. Так что подожду чуть-чуть, вдруг и дальше все само собой получится.

Я протянула руку и осторожно убрала упавший на лоб локон. Так хотелось провести пальцами по лицу Томаса – по точеному носу, по бровям вразлет, коснуться ямочки на подбородке и полной нижней губы, такой неуместной на этом мужественном лице и в то же время – так идеально ему подходящей. А ресницы какие! Кажется, что полщеки закрывают. Вот так смотрела бы и смотрела.

Не получилось – раздался сигнал побудки, и Томас проснулся. Открыл свои