Семиградье. Летопись 2. Травы на Пепле - Егор Александрович Данилов

– Мы успели вовремя. Теперь они ничего нам не сделают, – наконец сказала она, по видимому в полной мере насладившись замешательством кригара. – Отсюда ими можно управлять. Я же уже говорила.

– Уверена в этом? – с сомнением спросил Кнуд, продолжая сжимать топор.

– Да. – Бьёрг кивнула. – Для того это место и было построено. Эрик – Хранитель. Его Сфера теперь на месте. А я, Страж, здесь, чтобы подсказать, что делать дальше.

– И что же делать дальше? – выпалил Эрик. От происходящего начало сильнее биться сердце. В его Тайне, Тайне Башни, открывалось второе дно. И прямо сейчас он мог узнать обо всем этом что-то новое.

– Если хочешь управлять ими – коснись Сферы, – ответила Бьёрг.

– И что они смогут? – Эрик почесал затылок.

– Что они смогут? Мастер Эрик, шутишь? – Кнуд развеселился. – Да у тебя в руках силища, что остановит целую армию!

– Армию? – задумался Эрик. – А ведь точно!

Не раздумывая больше ни мгновения, Эрик прикоснулся к Сфере. Резкий, яркий свет ударил в глаза, и он почувствовал, что покидает собственное тело. Его сознание разделилось и стало чем-то большим. Мальчик смотрел на себя множеством глаз, находился в уйме мест, которых прежде не видел, шел длинными темными коридорами, бодрствовал и спал крепким сном.

Это ощущение показалось ему смутно знакомым. В нем было что-то от того волшебного полета над Серыми горами, когда он взмыл к Завесе и видел Семиградье от края до края. Он чувствовал, что его сущность подобно воде просачивается сквозь сито, заполняя новые физические оболочки. Он был везде и нигде одновременно, существовал как единое целое и как множество отдельных частей. В глубине этого нового состояния таилась странная, древняя мудрость – не его собственная, а словно впитанная из праха тех, кто жил столетия назад.

Он мысленно пошевелил рукой, и множество рук повторили это движение. Тут же, без всякого объяснения, он понял, что может двигать не всеми сразу, а по отдельности. И делать это одновременно, совершенно не прикладывая никаких усилий. У него действительно была целая армия. Армия огромных Железных Воинов, каждый из которых казался практически непобедимым.

А это значило, что он, маленький мальчик из Патеры, мог теперь защитить собственный город от любой армии, какой бы силы она ни была. И он точно знал, как это сделать.

Его воинство ожило и множеством разных маршрутов стало подниматься на поверхность. Теперь он знал каждый ход в подземельях Патеры. Каждый скрытый рычаг. Каждую ловушку. И каждую дверь. В его сознании словно возникла карта подземных тоннелей, о которых он раньше слыхом не слыхивал, а теперь воспринимал так, словно ходил по ним всю свою жизнь. Это не были его собственные воспоминания, но он с трудом мог их отличить, так естественно они ощущались.

Выбравшись на поверхность, он оказался во множестве мест. И часть из тех, кем он стал, тут же схлестнулась с врагом. Он не хотел убивать, только напугать и заставить вернуться домой. Но они начали сопротивляться. Раздавались команды. Зазвенел металл. Потекла первая кровь.

К концу Третьего Оборота, когда Вен и Сола уже опускались за горизонт, а Завеса окрасилась в сирень и гвоздику, на поле перед Патерой не осталось никого из захватчиков. Только ветер и кровь на примятой ногами траве.

***

Лули жалась к ногам Возлюбленного. У палатки генерала собралась толпа. Либеры. Плохо. С ними тот трибун. Руководил казнью и теперь смотрел как на заклятых врагов.

Возлюбленного повели в палатку. Рослые кайанцы загородили дорогу трибуну. Выругался. Отступил.

Довольно оскалилась. Юркнула внутрь.

В глубине палатки толстый генерал. Карты перед ним. Не понять, радушен или нет.

– Мне уже доложили об «инциденте». – Сказал рублено, выплевывая каждое слово. – Сначала они берут в плен моих офицеров, а теперь просят помощи!

Возлюбленный прищурился.

– Ну, не то чтобы в плен. Они устроили казнь.

Генерал побагровел.

– Та-а-ак… – Протянул медленно, перекатывая звуки во рту. – Какие-то грязные солдаты напали на кайанку. Наш доблестный… – Замялся, подбирая подходящее слово. – Наш доблестный герой вступился за девушку, и что же? Казнь! Возмутительно! Я этого так не оставлю… Но ты жив, значит, тебя отпустили?

– Не совсем. Пришлось убегать.

Генерал выпятил живот.

– Ай молодец! Вот это я понимаю, смекалка! Отступление – давняя стратегическая хитрость.

Возлюбленный кивнул. Доволен всеобщим вниманием.

– Тем не менее надо решать срочные вопросы. – Генерал взглянул на карты. – Я пока заставил этого трибунишку подождать, хотя нам и нужно как можно скорее принять какое-то решение. Думал, вы, Веньян, будете настаивать, чтобы мы как можно скорее выдвинулись на помощь союзникам. Но у нас неудобное стратегическое положение. Взгляните, – указал на карту рукой. – Виджайцы атакуют со стороны Одиноких гор, зажав легион Оловянного Сокола в тиски. Нам понадобится время, чтобы…

Что там за шум? Насторожилась. В палатку ворвался трибун. Оттолкнул стражников с дороги.

– У меня срочные новости! Гонец сообщил, что легат мертв, а легионеры отступают! Виджайцы подняли из-под земли Железных Воинов! Вы должны прикрыть нас, или будет поздно!

С каждым словом трибун двигался на генерала. Ничего не боялся. Плевать хотел на условности.

– Эй, эй, полегче! – Возлюбленный преградил путь.

– С дороги! – Поднял голос, словно перед ним и не Хранитель вовсе. – Ты еще поплатишься за смерть Гнея Пинария. Не думаю, что Кастор так это оставит.

Генерал нахмурился. Надул губы. Вступился:

– Как и я. По моим сведениям, легионеры хотели опорочить честь кайанки. И это недопустимо.

Трибун побагровел.

– Завеса вас раздери! Прямо сейчас гибнут тысячи моих соотечественников! А на руках этого человека десятки жизней!

Перевела взгляд на Возлюбленного. Руки и в самом деле в крови. Заметила, что тоже смотрит. Слабое место. Убил того, кто был ему симпатичен. Но ведь это случайность. Глупое совпадение. Должен ли брать вину? Хранитель выше этого…

Трибун продолжал:

– Я лично знал Гнея. Он был одним из лучших людей Семиградья, уж поверьте мне. И я не верю ни слову о том, что Пинарий мог бы домогаться девушки. Это грязная, неприкрытая ложь. Повторяя ее, вы оскорбляете не только его память, но и меня. – Выхватил меч и направил на Возлюбленного. – Дайте мне закончить то, что я начал, и, может быть, Кастор Пинарий простит Кайану смерть его брата.

Возлюбленный стоял не шелохнувшись.