Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

вижу твои глаза. Твое сердце истосковалось по ребенку. В тебе сильна память о твоем потерянном дитя. И все же ты собственноручно укоротила одежду, принадлежавшую твоему сыну, чтобы Леви и Рубену в их дальнем походе было хорошо и уютно.

Он вложил кусок трубки в ладонь Лилли.

– Philámayaye, Iná[127]. В тебе настоящее материнское сердце.

Глаза у Лилли вмиг налились слезами. Она крепче сжала руку старика, словно не хотела отпускать.

– Philámayaye, Tȟuŋkášila, – ответила она и опустила глаза.

Я уже было забеспокоился, что сейчас Одинокий Пес обратится ко мне. Но тот неожиданно повернулся к брату Джеймсу.

– Я не знаю вас, друг мой hásapa, но Леви и Рубен вас знают. И я вижу, как их души наполняются любовью, когда вы с ними рядом. Не знаю, что вы такое сделали, чтобы вызвать их любовь. Понимаю лишь, что стержнем любви является доверие, и вижу, что Леви, испытывая к вам доверие, делается выше и сильнее. Более того, вы снискали такое великое доверие у Рубена, что он стал петь голосом духов, который, я опасался, не проявится в нем никогда. Не знаю, как вы повстречались и что вы дали мальчикам в их дальней дороге для поддержания плоти. Но я знаю, что вам удалось сделать для их юных душ. И за это вам честь и признательность.

Он вложил осколок трубки в ладонь брата Джеймса, пожав ему руку.

– Philámayaye, друг мой.

Из-за спины старика Рубен испустил радостный короткий писк. Брат Джеймс широко улыбнулся:

– И вам спасибо, брат мой.

Остались только Ида, Ри да я.

Меня пугало, что же он скажет, когда дойдет до меня очередь, но старик на сей раз обратился к Иде. С ней он заговорил на языке лакота, не обращая ни малейшего внимания на остальных. Я попытался понять, что он говорит, но смог разобрать лишь несколько слов.

Лилли, заметив, что я вслушиваюсь, придвинулась ко мне поближе.

– Я понимаю его речь, мистер Дэнтон, – прошептала она. – Он говорит, что Создатель призвал ее именно в этот момент, чтобы защитить живущий в Рубене древний дух, и тогда мальчик сможет со всеми поделиться своим даром. Говорит, что Создатель наделил ее ič’íč’upi – силой самопожертвования, – чтобы ей хватило стойкости смириться с отказавшими ногами и всю жизнь прожить на одном месте, охраняя священный камень. Он сравнивает Иду с великими водами Mníšoše, которая многие, многие годы течет в своих берегах, неся жизнь людям. Что Ида – словно течение могучей реки, которое удержало мальчиков в русле священных для нашего народа традиций и благополучно вернуло домой.

Одинокий Пес с признательностью низко кивнул Иде и вложил ей в ладони осколок камня. Она крепко пожала его руку обеими руками.

В отличие от остальных, Ида обратилась к старику с ответным словом, причем уже на своем языке.

– И что, они хорошо друг друга понимают? – поинтересовался я у Лилли.

– Наречия лакота и дакота очень похожи.

– А что она сейчас говорит?

– Она благодарит Одинокого Пса. Говорит, что, когда их руки встречаются, она чувствует прикосновение предков. И что, когда Рубен впервые ступил к ней в дом, ее дух возликовал и она услышала в себе голос дедушки.

Старик и Ида еще раз ненадолго взялись за руки. Они глядели друг на друга с особым пониманием, которое было глубже просто личной приязни. У меня даже холодок прошел по коже. Мне и в самом деле показалось, будто через них сюда тянутся руки предков.

Между тем необычный свет вокруг нас почти рассеялся. По холмам и низинам разливалась ночная тьма. Над ними в быстро темнеющем небе висела маленькая красная луна. Одна за другой, словно бы сквозь крохотные проколы в небосводе, высвечивались звезды.

Одинокий Пес, как я и ожидал, повернулся ко мне. Старик был мне не выше плеча, но я стоял перед ним, как мальчонка, и боялся того, что он мне скажет.

– Вот и вы, мой друг, мой младший брат, мой следопыт. Когда мы впервые повстречались, у меня были сильные сомнения насчет вас. Я видел, что вы крепко привязаны к традициям wašíču и что вам хорошо известны пути разума, но малопонятны пути духа. Но когда Ри отправила мальчиков в бега, я догадался: час настал, и мне необходим человек, хорошо знающий мир wašíču. Тот, кто вхож в те двери, куда заказан путь индейцам. Но это должен быть такой wašíču, которому я смог бы полностью доверять.

Когда вы восстали против бессердечия Два-Пальца и сказали Ри, что моим внучатам не место в этом интернате, я понял, что нашел этого wašíču. У вас хватило мужества восстать против того, что плохо и несправедливо, хотя вы порой и сами не знаете, что хорошо и правильно. Я разглядел, что в вашем сердце живет добро, хотя в голове путаница. Вы почтительно слушали, когда я говорил. Вы слушали Ри, когда она говорила. Вы не пытались возражать. Вы внимали нам с открытым сердцем. Потому мы и подарили вам свое доверие. Мы доверили вам разыскать наших мальчиков. Мы доверили вам их выследить. И очень хорошо, что мы на это решились.

Только чего мы тогда еще не знали – что вы также станете им защитником. Но как только вы их нашли, то повели их своей доброй и бережной рукой, ограждая от всех опасностей. И за это я всегда буду чтить вас. За это вы навеки стали моим другом.

Одинокий Пес вложил мне в руку фрагмент разбитой čhaŋnúŋpa.

– Philámayaye, kȟolá, – сказал он.

Я был потрясен его словами и чувствовал себя посрамленным. Я боялся, что старик примется журить меня, как недавно в доме. Но сейчас в его голосе не было ничего, кроме теплоты и благодарности.

– Philámayaye, дедушка, – ответил я.

Он одарил меня улыбкой и повернулся к внучке.

Ри стояла перед ним твердо и вся вытянувшись, в точности как Леви. История взаимоотношений дедушки и внучки полностью сейчас читалась на их лицах: любовь, неповиновение, взаимное уважение. Вера в старинные устои сталкивалась здесь с вызовом новых.

Одинокий Пес взял ее за руку.

– Моя Ри, – начал он, – единственная моя внучка. Мать моих правнуков. Я часто говорил с тобой излишне резко, потому что в своем сердце ты носишь слишком много горечи. Я делал так из любви к тебе, потому что не хотел видеть, как ты лелеешь в себе эту горечь и отводишь ей священное место. Горечь нельзя делать священной. Это приведет тебя на черную тропу, где гнев воспринимается как добро. Озлобленность никак не может являться благом. Это как отравленная вода, которую приятно