Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

Я понимаю, тебе выпала трудная дорога. Тебе пришлось быть своим сыновьям и за мать, и за отца. Я пытался взять на себя отцовскую заботу, но я уже слишком стар. Я для них как свет звезды. Могу указать верный путь – но слишком далек от них, чтоб обогреть теплом. И все же старики тоже способны чему-то учиться. Теперь я понимаю, что твой гнев явился для ребят истинным даром. Что, смягченный любовью, гнев может стать действенной силой. Своим гневом ты вселила в сердце Леви храбрость. Любовью ты превратила его в силу. И эта сила теперь приносит плоды.

Рубен носит в себе знания, не принадлежащие этому миру. И чтобы он мог делиться этим знанием с нашим народом, ему всю жизнь будет требоваться надежный защитник. Стойкость и смелость Леви показала, что он способен стать таким защитником. Он повел брата в далекий путь через суровый мир и благополучно вернул его домой, а ведь ему всего одиннадцать.

Если он способен был повести за собой брата, то он сможет сделать это и для своего народа. Ты сотворила сильного будущего мужчину, и у этого мужчины – сердце вождя. И хотя его путь только начался, ты направила его по доброй стезе. Благодаря тебе у меня есть возможность видеть и то, каким он стал, и то, каким мой правнук еще может стать в будущем.

Старик взял последний, самый крупный, обломок čhaŋnúŋpa и вложил ей в руку.

– Philámayaye, внучка моя, – сказал Одинокий Пес. – Ты избавила мое сердце от страха и наполнила его надеждой.

Несколько мгновений они стояли друг перед другом в молчании. Мне все казалось, сейчас они обнимутся, хотя это было совсем не в их характере. Вместо этого Ри отступила назад, позволив дедушке выдвинуть перед нами мальчиков. Леви шагнул вперед, серьезный и статный – просто вылитый сын своей матери. Рубен же скакнул вперед с писком и визгом, изо всех сил стараясь быть наравне со старшим братом.

– Друзья мои, – снова заговорил старик, обращаясь уже ко всем нам. – Wóphila, что выслушали меня. Теперь у меня легко на сердце.

С далекого горного кряжа донесся вой койота. Из темноты где-то у нас за спиной ему ответил другой.

Старик повернулся к мальчикам.

– Вручите мне новую čhaŋnúŋpa. Пришла пора раскурить ее по кругу и прикоснуться к духам предков.

Дедушка улыбается

Леви

Вот теперь мне не на шутку страшно. Дедушка собирает čhaŋnúŋpa воедино – женскую часть с мужской частью. Рубен уверяет, что все подходит. Мол, он всегда внимательно наблюдал, когда дедушка доставал свою трубку. Говорит, что черенок там толщиной с его палец. И когда мы вырезали чашу čhaŋnúŋpa, брат заставил меня сделать отверстие тоже шириной с палец.

С неба за нами следит глаз красной луны. Haŋhépi-Wí светит вовсю прямо над нами. Круг из священного камня, который мисс Ида поместила на owáŋka[128], отражает ее сияние.

Небо вокруг совсем стемнело. Светит только Haŋhépi-Wí, да еще разве что Wičháȟpi-Oyáte[129]. Их свет проникает повсюду, и они наблюдают за нами.

Рубен все подпрыгивает рядом. Я хочу, чтобы он угомонился и постоял спокойно. Чтобы проявил уважение.

Но дедушка останавливает меня глазами. Его взгляд полон любви к Рубену.

Он соединяет мужскую и женскую части.

– Hahó, – говорит.

Чаша и черенок отлично подходят друг другу

Мама плачет. Никогда еще не видел, чтобы она плакала. Это тихие слезы. Слезы радости. Мисс Лилли плачет тоже. Кажется, будто плачут две сестры.

Дедушка передает čhaŋnúŋpa в руки Uŋčí Иды. Она прикасается чашей трубки к каменному кругу. Они одного цвета. Такие же, как Haŋhépi-Wí.

– Hahó, – вновь говорит дедушка.

Он закрывает глаза. Долго глядит вовнутрь себя. Тихо произносит что-то на лакота. Он разговаривает с предками.

Рубен издает при этом разные звуки. Он как будто все понимает. Дедушка кладет ладонь ему на макушку. Другую ладонь – на голову мне.

– Wakȟáŋ Tȟáŋka, – говорит он. – Tȟuŋkášila. Ты вернул мне моих внучат. Их руками ты снова вдохнул жизнь в мою čhaŋnúŋpa. В их руках ты сохранил дух и кровь наших предков.

Дедушка опускает обе ладони на Рубена:

– Wakȟáŋ Tȟáŋka, узрей этого мальчика. Его дух глядит назад. Он видит древние обычаи. Ему ведомо знание предков.

Затем кладет руки мне на плечи:

– Wakȟáŋ Tȟáŋka, узрей этого мальчика. Дух этого отрока глядит вперед. Он видит мир грядущий. На нем надежда нашего народа.

Дедушка забирает у Uŋčí Иды трубку. Она шарит в своей сумке. Достает čhaŋšáša. Он отдает čhaŋnúŋpa мне:

– Набей ее ты. Настало время.

Я страшно горд. Uŋčí Ида улыбается мне.

Сперва я протягиваю čhaŋšáša на четыре стороны света, как, помнится, делал дедушка. Затем поднимаю к небу, опускаю к земле.

Я гляжу на дедушку. Он тоже улыбается.

Закладываю čhaŋšáša в чашу трубки. Делаю я это только правой рукой – так, как он меня учил. Но раньше мне никогда не позволялось исполнять это самому.

Я набиваю čhaŋnúŋpa медленно, почтительно. Произношу при этом молитву.

Затем дедушка забирает у меня трубку. Переводит взгляд на злого школьного дядьку:

– Теперь вы.

У того на лице будто страх.

– Теперь вы, – повторяет дедушка. И указывает на трубку.

Злой дядька сует руку в карман. Достает спички.

Чиркает одну о камень. Она ярко вспыхивает в темноте.

Он подносит спичку к čhaŋšáša. Дедушка затягивается дымом. На čhaŋšáša появляется рыжий огонек.

Дедушка передает čhaŋnúŋpa мне. Еще ни разу он не позволял мне курить.

Я втягиваю дым. Окутываюсь им, словно бы в нем омываюсь. Я видел, что так делают мужчины. Разворачиваю трубку по ходу солнца, поднимая к небу. Дым тянется к самой Haŋhépi-Wí.

Haŋhépi-Wí становится маленькой точкой. Она глядит на нас вниз.

Дедушка улыбается. Я передаю трубку дальше.

Ночь еще не закончилась

Карл-Мартин

Я всегда считал, что священные ритуалы действенны лишь потому, что люди в них верят. Теперь я думаю иначе: люди верят в ритуалы, потому что они и впрямь имеют силу.

Учась в семинарии, я, помнится, наблюдал, как старые монахи на Страстную пятницу читают про Крестные стояния[130]. И ведь они не просто зачитывали про них – они полностью погружались в те события. Когда пробивало три – тот час, когда, по преданию, умер Иисус, – что-то внутри их тоже как будто умирало. Они рыдали, тряслись от волнения. Эти муки на кресте объединяли их в одно целое. Я же сидел там, как тот человек в Евангелии от Марка, кричавший: