Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

режем овощи: морковь, картошку, thíŋpsiŋla. Еще Ида готовит мясо tȟatȟáŋka, который, по уверениям дедушки Одинокого Пса, вскормлен священной травой на лугах Pahá Sápa. Я замешиваю тесто для жареных лепешек. Так приятно ощущать его ладонями! Я уже давно не делала хлеб по-индейски.

Ночь вокруг тиха, но душа у меня поет. Когда дедушка Одинокий Пес вложил мне в руку обломок трубки и назвал меня «iná», то дух мой встрепенулся, сердце радостно заколотилось. Он назвал меня матерью. Он узнал. Он все понял. Дедушка заглянул ко мне в душу. И увидел в ней Джозефа.

У меня такое чувство, будто я вернулась домой. Видеть этих мальчиков рядом с дедушкой, слышать их песни, раскуривать трубку с людьми своего племени – все это наполнило меня несказанным удовлетворением.

Я верю, что принесла в этот дом добро. Мне удалось вытянуть из самой глубины души мистера Два-Пальца таящуюся там сердечность. Мне удалось тронуть сердце Ри, внушить ей сестринские чувства. Живущий во мне дух Джозефа сделался еще сильнее. Я наполнена радостью ко всем вокруг.

Мне захотелось почувствовать себя ближе к Ри. Ведь мы с ней обе матери.

Подошла к ней, взяла ее за руку.

– Твои сыновья – такие замечательные мальчики, – сказала я.

Я боялась, что она отдернет ладонь, но Ри в ответ просияла. Я почувствовала, что она ко мне открылась.

– Да, они славные ребята, – ответила она. – Хотя с ними не так просто. Леви чуть не с появления на свет торопится стать мужчиной, а Рубен от рождения видит духов.

– Ты очень хорошо их воспитала.

– Я старалась.

Перестав размешивать тертые ягоды, Ри пристально поглядела на меня. Чувствовалось, что у нее что-то значительное на уме.

– Мне нужно кое-что тебе сказать.

– Мое сердце полностью открыто для тебя, сестра, – ответила я. – Скажи мне, что собиралась.

– Я не воздала должное за все то, что ты сделала для моих сыновей.

– Ты мать. И ты за них боишься. К тому же ты меня совсем не знала.

– Да, но я встретила тебя с наглухо закрытым сердцем.

Ида следила за нашим разговором с другого конца комнаты. Она довольно улыбалась.

– Трудно было растить мальчиков в одиночку, – призналась Ри. – У них нет отца. У нас к тому же нет thiyóšpaye[133]. Так что даже дядей никаких нет, чтобы их наставлять. Только мой дедушка. Но его голос для них уже далек. У меня нет страха за Леви. Его дух никто и ничто не сломает – ни интернат, ни wašíču, ни что-либо другое в этой жизни. Но вот Рубен… он совсем не от этого мира. И обычаи wašíču его просто раздавят.

Ида подкатила в кресле к Ри. Она не могла допустить, чтобы у той душа снова омрачилась.

– Девочка моя, – заговорила она, – ты чересчур много глядишь на внешний мир, на то, что натворили wašíču. Но за Рубеном присматривают духи. И ты должна видеть сердцем так же, как и глазами.

– Вы очень добры, Uŋčí Ида. Но все же вы не мать. А это материнские страхи.

Я смогла прочувствовать то, что тревожило ее душу.

– Я понимаю, что имеет в виду Ри.

– Ах, девочки вы мои, девочки, – всплеснула руками Ида. – Я не мать, но я прожила долгую жизнь. Видели вы ту khéya, что вырезали мальчики на новой трубке?

У Ри глаза засветились гордостью.

– Да. Мой Леви наделен умелыми руками.

– Эту khéya сделал вовсе не Леви, – покачала головой Ида. – Ее создал Рубен. Он вывел ее песней. А Леви лишь придал форму тому, что спел Рубен. Мальчики мне сами рассказали. А ты знаешь, почему Рубен вызвал из камня именно khéya? Почему он не сделал tȟatȟáŋka, например, или waŋblí?

– Нет, Uŋčí, не знаю.

Ида крепко взяла Ри за руку, явно не собираясь так просто отпускать.

– Вот скажи мне, Ри, из-за чего у Рубена самый большой страх?

– Он сильнее всего боится за дедушку. Боится дедушкиной смерти. Дедушка для него – целый мир.

– А что говорили старики насчет khéya?

– Что khéya – это мудрость. Что khéya – стойкость на выбранном пути. А еще khéya – это долголетие.

Ида уже двумя руками обхватила ладонь Ри.

– Когда Рубен у меня гостил, к нему вышла khéya. Она указала мальчикам дальнейший путь. Она показала им, где добыть красный камень. А когда Рубен пел, вызывая из камня khéya для čhaŋnúŋpa, он тем самым призывал силу и долголетие khéya для вашего дедушки. Он возносил для дедушки молитву о долгой жизни. Рубен сам не разумел, что делает. Подобных вещей он еще не знает. Все это показали ему духи.

Она многозначительно поглядела на Ри своими мудрыми глазами uŋčí.

– Не стоит так переживать за Рубена. Его направляют духи. И духи его защитят.

Утро

Дэнтон

Я стараюсь не засыпать на ходу, но у меня плохо выходит. Не представляю, как удается не спать остальным – если, конечно, удается. На протяжении последних часов я то приходил в ясное сознание, то вновь куда-то уплывал.

Единственное, о чем остается думать, – что все эти люди сделаны из более прочной стали, нежели я. Или меня до предела вымотали стресс от степного пожара, да «истребитель осей», да еще ответственность за то, чтобы все благополучно досюда доехали. Или, быть может, я просто старею.

Заметив мой изнуренный вид, Ида потянула меня в сторонку.

– Идите-ка вы немного поспите.

Меня не пришлось уговаривать дважды.

Отправившись к пикапу, я забрался в кузов. Мистер Боунс преданно потрусил за мной. Я собирался оставить пса спать на земле, но он так громко нюнил у машины, что я был вынужден подсадить его в кузов и позволить разделить со мною кучу ветоши, заменившую мне покрывало и подушку.

Проспал бы я, наверно, до разгара дня, если бы пес не начал толкать меня, сопеть в ухо и подрагивать лапами в своем собачьем сне.

– Господи, Боунс, – проворчал я, натягивая на плечи старую куртку, – с тобой спать – как в преисподней.

Он открыл глаза, протяжно дохнул на меня своим прогорклым собачьим дыханием и снова заснул.

Я сел, уставясь в темноту, и даже не сразу сообразил, где я. Самый край неба на востоке начал подергиваться розовым, далекие холмы стояли сумрачными тенями, точно вырезанные из картона.

От дома Одинокого Пса доносились приглушенные голоса. Несколько фигур сгрудились вокруг небольшого костерка сбоку двора.

Медленно в памяти проступил вчерашний день. И то, как я вкатывал кресло Иды на холм, и то, как старик Одинокий Пес попросил Два-Пальца запалить čhaŋnúŋpa, и то, как