Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

– Уважайте что хотите. А я туда не пойду.

Я чувствовала, как к нему возвращается жестокость. Я не должна была этого допустить.

– Он ведь знаком с вашим отцом. Разве вам не хочется узнать побольше об отце?

– Мой отец мертв.

Его неуважение к мистеру Одинокому Псу вызвало у меня гнев.

– Мой сын тоже мертв. Так что вы не единственный, у кого в душе рана.

Мне самой даже не верилось, что эти слова слетели у меня с губ. Примерно то же я недавно сказала и Ри. Должно быть, это Джозеф говорил моими устами.

Два-Пальца тяжело поглядел на меня. Видимо, хотел, чтобы я испугалась, но я не собиралась впускать в себя страх.

Он прищурился. Снова сплюнул на землю.

– Вы ничего не знаете про мою жизнь.

От злости его сердце снова наполнялось чернотой.

– Я не знаю, почему вы так себя держите. Но когда я сидела с вами рядом, то чувствовала в вас добрый и мягкий дух. Мистер Одинокий Пес делает вам подарок. И так вы хотите отплатить старику за добро?

Он загасил сигарету, зажав между большим и указательным пальцами.

– Вы ничегошеньки не знаете про этих индейцев. А я среди них вырос. И знаю, что они собой представляют.

Сквозь его жестокость я услышала горечь.

– По-моему, вы просто боитесь, – сказала я.

Он грубо хохотнул и снова сплюнул.

– Боюсь? С чего бы это мне бояться? Я просто им не доверяю.

– Но мне же вы доверяете? А я тоже из индейцев. И тоже лакота, такая же, как вы.

– Такая же, как я? Маленькая симпатичная индейская школьница? Вы совсем не такая, как я. Даже близко ничего подобного! Вы вообще ничего обо мне не знаете.

От его речей у меня аж вскипела кровь.

– Вам обо мне тоже ничего не известно.

Между нами быстро нарастала стена гнева. Необходимо было это остановить.

– Расскажите же мне, – мягко попросила я, коснувшись его руки. – Объясните, почему вы им не доверяете. Я хочу знать. Пожалуйста.

Он задумался. И руки на сей раз не отнял.

– Ладно. Все ж вы были со мной открыты. Вам я расскажу, – уступил мистер Два-Пальца. – Я был всего лишь обычным мальчонкой. Единственное, чего я хотел, – это быть вместе со всеми. Сидеть со старшими, как остальные дети, пытаться чему-то там учиться. Но другие дети со мной не хотели даже разговаривать. В ответ лишь смеялись и отходили подальше. А мне так хотелось стать целителем! Ха! Целителем, wičháša wakȟáŋ! Очень смешно! Черт, мне не давали даже просто быть индейцем!

– А как же ваш отец? – не удержалась я. – Он же был индейцем. Разве он не был достойным человеком? Мистер Одинокий Пес сказал, что отец вас любил.

– Впервые об этом услышал, – с горечью сказал Два-Пальца. – Пару раз мы с ним выходили во двор, пытались играть в мяч. Но я плохо видел. Слабовато зрение. Я то и дело пропускал подачу. Отец ругался, давал подзатыльники. И после этого вообще не желал иметь со мной дела. Насколько я помню, единственное, что он любил, – это бутылка и бейсбол. Да еще гулять по бабам, которых он даже по имени не знал. И знаете, что я скажу? Я даже радовался, когда он совсем пропал. Он постоянно бил маму. А потом уходил, забрав у нас все деньги. Оставляя нас голодать, а мать – плакать.

Говорил он это резко, хриплым голосом, в котором слышалась большая боль.

Я взяла Два-Пальца за руку, и он уже позволил мне ее держать.

– Расскажите мне о своей матери, – попросила я. – Я тоже мать. И мне такие вещи не безразличны.

– О моей матери, – горько усмехнулся он. – Она старалась как могла. Видит бог, старалась. Тянуть одной меня и сестер…

– У вас есть сестры?

– Три было сестры. Но их забрали. Развезли по белым семьям. Даже не знаю, где они сейчас. А меня оставили с мамой. Вдвоем. Я оказался не достаточно хорош, даже чтобы меня забрали.

Два-Пальца закурил новую сигарету.

– У нас ничего не было. Мы жили на самом краю резервации в старой лачуге при железной дороге. Чтобы нам вообще было что есть, мать изворачивалась как могла. С поезда то и дело сходили белые мужчины. Они шли к нам в дом, заходили к ней в спальню. Я слышал, как они сопели и рычали, издавали разные звуки, как животные. После они выходили, подтирая причиндалы и даже не глядя на меня. А я, пацан восьми-девяти лет, сидел скрючившись в углу, перепуганный до смерти. Не понимая, что там, за дверью, происходит. А они застегивали штаны, клали на стол сколько-то баксов и уходили. Потом выходила мама, велела мне взять эти деньги и сходить в магазин за едой. Я видел, что она только что плакала, и мне омерзительны были эти гребаные доллары, и я хотел поубивать всех этих сукиных сынов. Каждого белого ублюдка, что только есть на свете.

Потом я думал об отце и о том, что, будь он сейчас с нами, ничего этого бы не происходило. Но он где-то пил, гулял, трахался напропалую и играл в бейсбол со своими индейскими приятелями. А я глядел на плачущую маму и хотел поубивать всех этих долбаных самцов в резервации. Так что не надо сейчас втирать мне о доверии.

– У вас было много в жизни горести, – сказала я.

Он пожал плечами и глубоко затянулся.

– Не больше, чем у других.

– А ваша мать была хорошая женщина.

Он загасил и отшвырнул окурок в темноту.

– Она была просто женщина. Которая делала все, чтобы выжить.

Толкая вверх каталку Иды

Дэнтон

Не уверен, что я с этим справлюсь. Закатывать по склону инвалидное кресло тяжело. Подъем на холм крутой, земля слишком неровная, изборожденная рытвинами. Да и само кресло меня напрягает. Это старая металлическая конструкция на жестких резиновых колесиках. Они то и дело застревают в ямках и трещинах. Я все боюсь, что какое-нибудь из них отлетит, и Ида вывалится из кресла. Мне необходима чья-то помощь. Мне позарез нужен Карл-Мартин. Но они с Лилли сосредоточенно глядят куда-то вниз.

Я бы крикнул ему, но не осмеливаюсь нарушать тишину.

Меня даже подмывало подпереть колесики камнями и просто сбегать за ним. Но у Иды не хватит сил самой остановить кресло, если оно вдруг покатится со склона, а этим жалким ручным тормозам доверяться особо нельзя.

– Не представляю, что нам делать, Ида, – говорю я. – Сомневаюсь, что смогу закатить вас наверх.

Но Ида сидит себе беспечно, сложив руки