Мариана - Моника Диккенс

– Мне все равно, – заявила Маргарет и вцепилась в сук, опасаясь, что, упав, отправится прямиком на небеса. – Я хочу, чтобы ты пошла вместо меня. И если ты не пойдешь, то я тоже не пойду – вот так!

– Ну ладно, – неприветливо буркнула Мэри. – Я не против. – Она знала, что Маргарет так же, как и все остальные, обожала ходить на ланч в столовую. Было что-то болезненное и постыдное в ее откровенной, ненужной жертвенности, которая омрачала желание последовать ее примеру. Когда Маргарет выросла, она со всей страстью и без разбора занялась добрыми делами, да с таким сокрушительным милосердием, что на всем, что она делала, мерещился ярлычок «Благотворительность».

Мэри уже через минуту забыла об этом, когда внизу на тропе увидела две фигуры и детскую коляску.

– Гляди – няньки! – сообщила она, дергая Денниса за ногу.

– О, классно! Сейчас мы им устроим, – отозвался он.

«Устроить» означало ужасно забавную игру, в которой они с безопасной позиции осыпали всякими оскорбительными словечками две головы в чепцах, когда няньки проходили под деревом.

– У няньки Маргарет растут усы-ы, – пропел Деннис.

– А когда она наклоняется, у нее скрипят косточки в корсете, – подхватила Мэри, словно исполняла гимн.

– Не будь такой смешной, не надо, говорит няня, – донеслось от Сары, а Майкл чуть не свалился с ветки от восторга и закричал, что у няньки на лице родинка, родинка, старая родинка! Дерево затряслось от хихиканья, но няньки понимали, что на дерево они не залезут и им остается только игнорировать насмешки детей – до поры до времени.

– Это неправильно, – сказала няня няньке Шеннонов, когда они удалились под крики: «Няня говорит „неправильно“, а это неправильно – говорить „неправильно“». – Я должна сообщить об этом – ради блага самих детей.

В конце концов бабушка поговорила с ними об этом. Каждый вечер перед сном дети по очереди подходили к ней и желали спокойной ночи, а она давала всем по шоколадке из неисчерпаемой жестяной коробки. Сара когда-то копила свои шоколадки вечер за вечером, а когда набрала их столько, чтобы устроить пир, обнаружила, что они испортились.

Мэри выпила в детской горячее молоко с печеньем, и, прежде чем мать поднялась к ней в вечернем наряде, чтобы уложить ее в постель и поправить одеяло, Мэри в голубом халате и шлепанцах сбежала по маленькой лестнице и прошла по застеленному мягким ковром коридору к комнате бабушки. Она приложила ухо к двери, чтобы узнать, есть ли там кто-нибудь, потому что бабушка любила видеться с ними наедине, но не услышала никаких звуков, кроме бабушкиного кашля. Мэри постучала и после тихого «Заходи!» прошла прямо к большой кровати под окном.

Миссис Шеннон не ходила двадцать шесть лет. Перед рождением своего последнего ребенка она споткнулась о жившую в доме маленькую собачку и неудачно упала, повредив бедро. Дочка Винифред родилась прежде времени и с легким повреждением мозга, а потом в бедре матери развился туберкулез и распространился по телу. Мэри воспринимала как само собой разумеющееся, что ее бабушка жила в постели, или в инвалидной коляске, или в плетеном кресле с высокой спинкой, как в кукольном спектакле «Панч и Джуди». Зимой кресло стояло в холле, а в летнюю жару его выносили в пристройку. Мэри считала, что у бабушки нет ног, и хвасталась этим в школе перед девочками.

В изножье кровати лежал скайтерьер, потомок того, из-за которого когда-то упала его хозяйка. Хотя Герберт Шеннон хотел убить собачку, его супруга заявила, что Дикки не виновата, и полюбила ее еще больше.

– Ну, моя милая, – проговорила бабушка, когда Мэри села на стул возле кровати, – расскажи, как прошел день. Мы не виделись за чаем, потому что злодейка Тэгги не позволила мне спуститься. – Она скорчила гримаску. Тэгги, сиделка Мак-Таггарт, ухаживала за бабушкой и носила ее, как младенца, на своих коричневых руках.

Мэри оживленно рассказала ей про поездку на пони. Она любила рассказывать бабушке обо всем и слушать, как та говорила: «Да, да, я прямо вижу это!», когда удавалось описать что-то близко к реальности. Бабушка всегда так быстро все понимала – не как большинство взрослых, которые, казалось, и не пытались ничего понять. Порой бабушка перебивала: «А потом, я думаю, он сказал…» – и делала какое-то точное замечание, показывавшее, что она точно ухватила суть. Когда Мэри закончила рассказ про утреннюю поездку, бабушка, вместо того чтобы сказать: «Скоро мы купим тебе пони побольше», сказала: «Какая замечательная Мышка. Завтра, если будет хорошая погода, я попрошу Тэгги вывезти меня в сад, и ты покажешь, на что она способна».

Когда они обсудили завтрашний ланч, бабушка опустила глаза и, стряхивая что-то со своего жакета, словно невзначай проговорила:

– А потом, кажется, вы… э-э… сидели на дереве с качелями, верно?

– Да, мы все сидели, и Маргарет ужасно ныла, ну, как всегда, а потом внизу прошли няньки с Джулией, и мы… – Тут она благоразумно остановилась, как раз вовремя.

– Ничего, – сказала бабушка, – я видела вас в телескоп и слышала с помощью волшебной трубки. Милая моя, – она взяла Мэри за руку, – нехорошо так делать. Это грубо, правда? Надеюсь, ты это понимаешь?

– Ну, в общем-то да, бабушка, но это было так смешно. – Мэри с надеждой взглянула на нее. Бабушка почти всегда любила шутки.

– Разве не было бы забавнее, если бы над этой шуткой могли посмеяться все – и няньки тоже? Ты помнишь, что сказала королева Виктория в ответ на дерзость придворного?

– Нам не смешно.

– Вот-вот. Няне тоже не было смешно. Она и королева Виктория обе знают, что хорошие манеры – одна из самых важных вещей на свете. Вот почему Виктория была такой великой королевой, и ее все так уважали – потому что она была великодушной. Будь великодушной, моя Мэри. Ты такая милая деточка, и я хочу, чтобы тебя все любили… И они будут любить. – Она взяла Мэри за руки. – Ну а теперь сначала обними меня, потом возьми шоколадку и ступай спать!

Глава третья

Кэб со скрежетом затормозил и остановился. Мэри с матерью вывалились на мостовую – уставшие, с негнущимися ногами после дороги, показавшейся им более долгой, грязной и утомительной, потому что это была дорога домой. Когда Мэри вошла в дверь с табличкой «Квартиры 20–40» на Клиффорд-Корт, Олимпия, ее встретил запах – такой же знакомый, как запах Чарбери, но, вместо того чтобы радостно вдохнуть его, она наморщила нос. Это была смесь сигарет портье, запаха медлительного, еле ползущего лифта и вони,