Мариана - Моника Диккенс

Прыщавый молодой портье отложил книгу «Ее гордость была последней преградой» в бумажной обложке и угрюмо встал со стула, чтобы помочь им подняться на пятый этаж. Дядя Джеффри открыл дверь 37-й квартиры и тут же заявил: «Ну как же хорошо, что вы вернулись. Я был адски одинок». Он стоял в своем халате с узором «пейсли» – «индийский огурец» – поверх старой рубашки и брюк и знакомым жестом приглаживал и без того гладкие волосы, словно решил сделать свое темя еще более плоским. Приятно, когда тебя кто-то радостно приветствует, подумала Мэри, но, когда рассеялось первое удовольствие от встречи с ним и попугайчиками и от удовлетворения, что все ее имущество цело, она почувствовала себя несчастной, подавленной и внезапно опустошенной.

– Ужин подадут, как только вы придете, – сообщил им дядя Джеффри, – так что соберитесь с силами и помойте руки, Дюймовочки, потому что через полчаса я уйду в театр.

Мэри не ощущала голода. Она остановилась у окна перед клеткой с попугайчиками-неразлучниками, провела ногтем по решетке, и у нее задрожала нижняя губа при мысли, что еще вчера они с Деннисом сидели в сумерках на корточках в теплой и сырой пещере под кустом лавра, прятались от няни, которая звала их, чтобы они пришли умываться.

– Давай, доченька, – проговорила миссис Шеннон, переставляя на камине фотографии и безделушки. – Что ты застыла?

Мэри вышла из гостиной и поплелась по коридору в свою комнату. В ней было одновременно холодно и душно от долгого отсутствия хозяйки, хотя непохоже, что комната скучала без нее, – скорее всего, ей было безразлично, вернулась Мэри или нет. Всем, кто не знал очарования «каюты», комнатка могла показаться всего лишь миленькой. Там были гардероб, комод, книжная полка, прикроватная тумбочка и множество картинок на стенах, в рамках или просто приколотых кнопками. Шерстяной ковер на полу был довольно тонким и накрывал только малую часть коричневого линолеума, но зато на постели лежало веселое покрывало с разноцветными полосками и на окнах висели такие же занавески, купленные на распродаже в «Понтингсе»[8]. Очевидно, миссис Даккет «хорошенько все в комнате перевернула», и теперь, по словам дяди Джеффри, она напоминала ему каскару[9], потому что коллекция кукол и шерстяных зверушек была убрана в ящик комода, а многие книги на полке стояли вверх ногами.

Она подошла к окну и уныло посмотрела в темноту на серые кирпичные стены двора-колодца и окна – в основном кухонь и ванных; кое-где там стояли молочные бутылки или висело полотенце. Она сняла шляпку и плащ и повесила их в шкаф. Висящее там же синее платье из шерсти альпаки с насмешкой напомнило ей, что послезавтра начинается учебный год.

Послышался голос матери, и после второго оклика Мэри поплелась в столовую, не помыв грязные после поезда руки. Ее придавила смертельная усталость. Дядя Джеффри и мать ели макароны с сыром и пили пиво, которое наливали из бутылки, а для Мэри были приготовлены какао, вареное яйцо и хлеб с маслом. В столовой было холодновато. В Чарбери она сидела бы сейчас на стульчике в детской перед высоким защитным экраном камина, держа в ладонях кружку с горячим сладким молоком, а на ее коленях лежала бы тарелка с птифурчиками и крошечным печеньем. Мэри сделала глоточек какао и поставила кружку, потому что внезапно вспомнила бабушкину спальню: как в ней было уютно, когда она приходила к бабушке пожелать спокойной ночи. Вспомнила задернутые шторы с павлиньим узором, горящее полено в камине, цветы в вазах и широкое пространство зеленого ковра, в котором тонули ноги, когда она шла к кровати, где в гнезде из подушек лежала бабушка в своем маленьком стеганом жакете в тон одеялу.

Когда она аккуратно, как учил ее дядя Джордж, разбила верхушку яйца и очистила часть скорлупы, оно оказалось недоваренным, таким, как она не любила. Водянистая жидкость вытекла на подставку. Мэри заплакала. Взрослые оживленно разговаривали и не замечали ее слез, а она сидела, слепо тыкала ложечкой в яйцо, и слезы стекали по щекам на тарелку.

Наконец мать взглянула на нее.

– Мэри, почему ты не помыла руки? На них половина поезда. Ой, дорогая, что с тобой? – воскликнула она, когда из глаз Мэри хлынул бурный поток слез и она уронила ложечку и закрыла лицо грязными руками.

– Переутомилась, – сообщила миссис Шеннон брату, помогая Мэри слезть со стула.

– Тоска, навеянная Западным Кенсингтоном. Кажется, у кого-то передозировка Чарбери, – заметил дядя.

– Ладно, иди спать. Можешь сегодня пропустить ужин. Ничего-ничего, завтра ты будешь чувствовать себя как королева.

И точно: когда мать уложила Мэри в постель, с медведем, которого та всюду брала с собой, девочке стало лучше, а уж когда она проспала двенадцать часов, то и подавно. Вскоре она благополучно примирилась с лондонской жизнью и целиком переключилась на ожидание будущих летних каникул, чтобы не грустить по прошлым.

Мэри предстояло учиться еще год в Мэнтон-Хаус, непритязательной школе на Кромвель-роуд, а потом, если она выдержит вступительные экзамены, то будет учиться в большой государственной дневной школе в Кенсингтоне. Ее дед собирался оплатить учебу, хотя в то время она не знала об этом. Знала лишь, что ее мать взглянула однажды на ее годовые оценки в Мэнтон-Хаус и сказала:

– Нет, моя милая, боюсь, что ты не из тех, кто получает деньги на учебу.

Мэри не возражала против того, что ее не считали умной. В Мэнтон-Хаус некоторые девочки были (как миссис Линни говорила про тетю Винифред) «ну так себе», а Сайсели Барнард не могла написать даже собственное имя, и ей не разрешали закрывать за собой дверь туалета. Однако Мэри читала в проспекте школы Сент-Мартин об «обширной спортивной программе» и видела фотографии девочек с ногами, похожими на сосиски, как они бросали друг в друга клюшками для лакросса, и в ней шевелились нехорошие предчувствия. В Мэнтон-Хаус они играли в хоккей или крикет, в зависимости от сезона, дважды в неделю в Кенсингтон-гарденс под руководством краснолицей и рыжеволосой мисс Тредуэлл, вооруженной свистком. Мэри была капитаном крикетной команды – единственная честь, которая ей когда-либо выпадала. Игра велась мягким мячом, и Мэри, часами тренировавшаяся с Деннисом и Бейтсом на поле для крикета, играла не так, как остальные девочки в Чарбери – те чаще всего играли одной рукой в стиле гувернанток и бестолково махали битой. Мэри даже удавалось обыгрывать мисс Тредуэлл, и тогда все прыгали на одной