Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

– В своем „Разъяснении“ папа заявляет, что булла не носит обязательного характера, за исключением случая, когда станет возможным ее публичное выполнение. Иными словами, все подданные католического вероисповедания могут делать вид, что повинуются, пока не прибудет армия, чтобы свергнуть Елизавету.

– Вот как! – В его словах слышалось пренебрежение.

– Да, когда католик дает клятву верности, это теперь ничего не значит – он просто ждет подходящего момента.

„Разъяснение“ папы сделало нас всех скрытыми лицемерами и предателями.

– Но не вас, – заявил он. – Как королева может быть предателем?

– Я имела в виду всех католиков. Энтони, будь осторожен!

Он стремительно удалился, улыбаясь и даже смеясь. Он молод и жаждет приключений.

Мне хотелось напомнить ему о казни Катберта Мейна два года тому назад и еще двух католических священников – в прошлом году. Это были первые мученики, отдавшие свою жизнь за веру при королеве Елизавете. Боюсь, они будут не последними.

22 июля 1579 года от от Р. Х.

По-прежнему идет дождь, как и все предыдущие семь дней. Земля настолько пропиталась влагой, что стало трудно ездить на лошадях. Возникли трудности с доставкой почты.

Я жалела, что не напомнила Энтони и о других вещах, например о все более воинственной позиции короля Филиппа. Недавно он выпустил прокламацию, в которой обвинял Вильгельма Оранского в организации беспорядков в христианском мире в целом и в Нидерландах в частности и даже благословил его убийство. Сначала в Шотландии был убит лорд Джеймс, затем Колиньи – во Франции, а теперь вот Филипп призывает убить Вильгельма. Это действительно превращает католиков в убийц, которых боятся протестанты. Уже погибли два их наиболее преданных делу Реформации лидера. Неудивительно, что Елизавета напугана и что ее подданные стараются защитить ее.

Это означает, что меня все более считают „змеей, пригретой на груди“, врагом среди своих. Так называет меня Уолсингем. Но ведь они же сами упорствуют в том, чтобы держать меня здесь, среди них, хотя я умоляла их освободить и отпустить меня.

15 октября 1580 года от Рождества Христова

Неужели я так давно делала последнюю запись в своей маленькой книжке? Когда мне подарили ее после приезда в Англию, я думала, что ее хватит всего лишь на год. Но оказалось, что писала я главным образом письма, а теперь, когда мне больше не приходится писать письма, у меня нет никакого желания писать вообще, тем более что болят и немеют руки.

Эти письма – сколько же их было? Если бы их собрать вместе, они могли бы составить несколько томов. Печально и одновременно забавно; все они были на одну и ту же тему. Во всех письмах содержится крик, мольба пленницы, обращение ко всем, кто мог бы ей помочь, только об одном – посодействовать ее освобождению. Используется все: и мольбы, и сентиментальность, и обращение к чувству справедливости, к голосу крови, к милосердию, и угрозы отомстить сейчас или в будущем. Здесь и отчаянные обещания, и предложения выполнить любое условие. Но в конечном счете ответ всегда был отрицательным. И поэтому мне, пожалуй, было бы лучше просто фиксировать на бумаге свои мысли и чувства для себя и для потомства, чем употреблять громадные усилия в попытке достучаться до равнодушных сердец.

Но нет. Продолжать молчать было невозможно, ибо во мне жила надежда, что на этот раз, может быть… Постепенно я забыла, какая она, жизнь на свободе, а не в заточении. Прошло тринадцать лет с тех пор, как меня привезли в Лохливен. Мне говорят, что я утратила связь с внешним миром, который так быстро меняется, и что я живу в прошлом, среди мертвых идей и мертвых людей. Возможно, это и так, хотя мне кажется, что я все больше и больше живу в царстве вечности, во времени, которое еще только настанет. Когда я наконец преодолею страх перед Смертью, ничто больше не будет меня здесь удерживать. Но пока еще я к этому не готова, я все еще представляю себе Смерть в облике грубого офицера, который арестовывает и увозит меня (подобно тому, как это сделали англичане), отрывая меня от тех немногих вещей, которые я все еще считала для себя дорогими.

Возмездие, воздаяние, расплата. За что мне все эти страдания? Когда впервые передо мной открылись тюремные ворота – а они все одинаковы, будь то в Лохливене, Карлайле, Татбери, Уингфилде или Шеффилде, – я думала, что это возмездие. Так я считала тогда. Но ныне наказание, возмездие, страдания, результаты неудач – можно называть эти вещи какими угодно словами, – растянулись во времени слишком надолго, они несоизмеримо больше, чем сами дела. Поэтому я неустанно спрашиваю себя: почему? За что?

Шотландия иногда кажется мне чудесным сном, даже сейчас она представляется мне прекрасной, в какой-то туманной дымке. Говорят, что по прошествии времени все видится четче, но Шотландия по прошествии лет кажется мне еще более нереальной и расплывчатой. Она была моим суровым испытанием, и я не выдержала его.

Шотландия, конечно, по-прежнему существует и все еще считается опасным местом. Недавно там появилось нечто новое, что привело лордов в состояние паники. Яков подрастает, ему уже 14 лет, и у него появилась самостоятельность в суждениях. Им не так легко управлять. Яков привлек на свою сторону французского кузена Эсме Стюарта, восстав против своих опекунов. Говорят, что семейство Гизов послало Эсме для того, чтобы „совратить“ Якова. Возможно, так оно и было. И произошел еще один заговор и переворот, в результате чего граф Мортон был смещен с поста регента и предстал перед судом. Но за что? За гибель Дарнли.

Для казни Мортона была использована его любимая машина под названием „девица“, которая отрубала жертве голову. Ее называли „девицей“, потому, что, как говорили в народе, „хотя она и лежала под многими мужчинами, никому пока не удалось овладеть ею“. Уверяют, что в работе она надежнее палача. Вот так окончил свою жизнь этот гнусный человек, мой враг Мортон.

Теперь, когда Яков освободился от него, я, пожалуй, смогу сблизиться с сыном. Все эти годы нам не позволяли общаться. Но теперь-то он, уж конечно, послушает свою мать. У меня есть предложение, которое может нам обоим принести пользу.

11 июня 1582 года от Рождества Христова

Мне уже пятый десяток. Как это печально! Я не первая, кто изумляется, неожиданно оказавшись „старухой“. Но когда мне было 15, 20 или 25