Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

– Все они заслуживают доверия и тщательно отобраны, – заверил Джироламо Риарио.

– А вы, господин, – уточнил мессер Якопо, – сами-то в деле?

– Безусловно, мне бы очень хотелось присутствовать, – синьор Имолы ухмыльнулся, – но, боюсь, придется отказаться.

– Вот как!

– Но не беспокойтесь, мессер Пацци, вместо меня выступит этот благородный юноша, мой протеже, сын синьоры Норчи – мессер Людовико Риччи.

Предвидя возможные возражения дяди, Франческо поспешил вмешаться:

– Я видел его в деле, дорогой дядя, и могу вас заверить: этот молодой человек обладает множеством достоинств – он не только чрезвычайно умен, но и умеет действовать в самый нужный момент.

– Да что ты говоришь? – воскликнул мессер Якопо, явно показывая, что ни одному слову племянника не верит. – Будем на это надеяться, мальчик мой, но пока я вижу только юношу с хитрым лицом. В этом нет твоей вины, сынок, – обратился он к Людовико, смягчив тон, – хочу лишь заметить, что мы – разношерстная и жалкая компания, а тот, кто должен возглавить предприятие, первым из него выходит.

– Ничего подобного, – отрезал Джироламо, начиная терять терпение, – но я не могу вот так предстать перед Медичи. Мой дядя – папа римский, и мое присутствие выглядело бы подозрительно, особенно с тех пор, как я стал синьором Имолы вопреки их воле. В общем, это принесет делу больше вреда, чем пользы. Но повторяю, что возлагаю эту почетную миссию на того, кто мне особенно дорог, – на Людовико, который станет моим полномочным представителем.

– Да будет так, – уступил мессер Якопо, – похоже, вы тщательно продумали план. И решения свои смогли… обосновать. В любом случае действовать следует умело и осторожно, храня до последнего тайну, ведь в нашем городе секреты быстро раскрываются. А мы не можем позволить себе рисковать. Теперь прошу меня простить: я вынужден распустить собрание – нам лучше не оставаться тут вместе, чтобы не навлечь подозрения.

– То есть вы указываете нам на дверь? – холодно переспросил Джироламо.

– Именно, – подтвердил мессер Якопо, которому синьор Имолы был совсем не по душе, как, впрочем, и вся компания.

Гости не стали возражать и поспешили откланяться.

40. Крестьянка

Леонардо шел по Понте Веккьо, вдыхая холодный воздух, насыщенный густыми запахами. Над прилавками мясников, залитыми кровью, стоял тяжелый дух освежеванных туш. Снежные корки, перепачканные кровью и внутренностями, медленно таяли под ногами, превращаясь в темные ручейки, что стекали в Арно. Лавки нависали прямо над рекой. Чуть дальше пестрели ряды с овощами, источавшими более приятные ароматы, сладкие и острые: белоснежные головки цветной капусты, темно-бордовая свекла, душистый фенхель. Торговцы во весь голос расхваливали свой товар, и Леонардо с удовольствием наблюдал за разноцветной толпой, вихрем красок и звуков наполнявшей это место жизнью.

После оправдания по обвинению в содомии он вернулся в мастерскую Андреа дель Верроккьо, который, радуясь благополучному исходу дела, встретил его с широкой улыбкой. Леонардо осознавал, что обязан Лукреции: если бы не она, его, скорее всего, постигла бы участь осужденного. Великодушный поступок этой женщины искренне тронул его, хотя он и понимал, что за ним скрывалось желание задеть Лоренцо. И, судя по слухам, Лукреция добилась своего.

Что до самого Леонардо, он предпочел не раскрывать рта, поскольку хорошо усвоил, что лучший выход в подобных случаях – не привлекать к себе внимания. Так и поступил.

В итоге ему пришлось отложить занятия по изучению человеческого тела и полностью отдаться живописи. Однако быстрых результатов это не принесло: несовершенство мазка и невозможность углубленного изучения анатомии вызывали и разочарование, и досаду. Тем не менее Леонардо сумел превратить необходимость в добродетель. Удвоенные старания и рвение к работе не остались незамеченными: Андреа поручил ему вместе с Лоренцо ди Креди – учеником той же мастерской и товарищем Леонардо – завершить алтарную картину, предназначенную для собора в Пистойе.

Леонардо с особым усердием работал над изображением лика Девы Марии, благословленной архангелом Гавриилом; святая кротко склонила голову в знак смирения, скрестив руки на груди. Оставалось только передать грацию и очарование покорности, не потеряв при этом величия жеста. Под шутки Лоренцо ди Креди Леонардо все утро ломал голову, подбирая нужный ракурс.

Поэтому и решил выйти на улицу.

Во время прогулок по Понте-Веккьо ему в голову часто приходили удачные идеи. Леонардо искренне полагал, что вдохновение следует искать в самой жизни. Погруженный в свои мысли, он вдруг заметил в толпе возле овощных рядов яркий отблеск. На мгновение солнце озарило чьи-то волосы цвета червонного золота. Приглядевшись, Леонардо различил девушку с красивыми плечами; она несла пустую корзину. Вероятно, крестьянка, пришедшая на рынок продать свой товар – каштаны или что-то такое же некрупное. Наблюдая за тем, как она пробирается сквозь людской поток на мосту, и стараясь не выдать своего интереса, Леонардо приблизился, чтобы получше рассмотреть ее лицо.

Оно сияло такой первозданной чистотой, что ему не верилось: неужели существует еще нечто подобное.

Леонардо поспешно зарисовал то, что успел уловить, чувствуя себя немного вором эмоций: столько очарования было в этом невинном, открытом лице, ясных глазах, наполненных невероятной искренностью. Из-за холода белоснежная кожа девушки покрылась легким румянцем.

Когда она повернулась в три четверти, рука Леонардо задвигалась с невероятной скоростью – он знал, что больше не представится возможности запечатлеть это совершенство. Полуприкрытые глаза, мягкие длинные ресницы, пряди волос, спадавшие вперед, не закрывая лица, – все в девушке казалось воплощением нежности и женственности.

Клариче краем глаза заметила склонившегося над рисунком художника и невольно залюбовалась. Говорили, что Леонардо полностью поглощен искусством и своими творческими поисками, что реальный мир чужд ему. И теперь, глядя на него, Клариче убедилась: так и есть. Он был так сосредоточен на образе прекрасной девушки, стараясь перенести на бумагу ее простые, но дивные черты, что чудом не споткнулся и не опрокинул прилавок с фруктами. Зарисовка, судя по всему, выходила чудесной – сомневаться не приходилось. Поначалу, заподозрив неладное, Клариче насторожилась и уже готова была предупредить очаровательную крестьянку, но быстро поняла, что у чудаковатого художника с длинными светлыми волосами нет дурных намерений.

Потом она вспомнила, что именно ему Лоренцо заказал портрет Лукреции Донати, и настроение пропало – на мгновение. Клариче не хотелось портить редкие минуты счастья, перепавшего ей, благодаря этим двоим: ничего не подозревающей модели и следящему за ней художнику, который, в свою очередь, не догадывался, что за ним тоже наблюдают.

Она внезапно почувствовала себя живой и впервые за долгое время развеселилась. Хотя в происходящем было что-то необъяснимое и запретное.

Но в жизни Клариче было так мало радости,