Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

– Можете взять жену за руку – я знаю, ей бы этого хотелось.

Я сжал пальцы. Мириам вскользь улыбнулась, но я видел, что ее уносит от меня. По-настоящему с ней были только повитуха и ребенок. Она облизнула губы, глядя на тусклый потолок и абажур лампочки в изголовье так, словно это были первые роды на свете – перворождение, от которого пошло все живое. Когда Мириам выпустила мою руку, мне показалось, что они с повитухой Белл вернулись в первобытный мир, куда не вторгались мужчины и даже их роль в зачатии была еще неизвестна. Там цепь жизни тянулась от матери к дочери и от дочери к матери. Отцы и сыновья оставались в тени вместе с собаками и скотом, вроде ретривера Полли, рычащего сейчас на незнакомую машину миссис Белл из окна соседской гостиной.

И все-таки я был рад, что Мириам взяла верх над миссис Белл – настояла, чтобы я присутствовал при родах. Ультрасовременный Ричард Сазерленд трусливо отверг полушутливое приглашение Мириам присутствовать при этом событии. Он заявил, что вид женщины с обнаженными гениталиями, задыхающейся от боли, неизбежно вызовет в сознании акт насилия и принизит жену в глазах мужа, как если бы тот наблюдал за ее борьбой с невидимым чужаком. Не зря старейшие культуры мира, храня тайну женского тела, изолировали женщину на время родов.

Я же, наоборот, в последние минуты чувствовал себя как никогда близким Мириам. Все связывало меня с ней: пот на ее бедрах, родинка над пупком, веснушки и перламутровые шрамики швов, выбритая кожа лобка и яркие лепестки половых губ, выпуклый клитор, умилительно клонящийся влево, оставшийся с детства шрам на коленке и пятна на ягодицах, влажный блеск талька на грудях и на плечах…

Она шумно пукнула и, вскинув руки, вцепилась в изголовье. Повитуха Белл воротила нос, хотя воздух и так был тяжелым от анестезирующего газа.

– Если так пойдет, разбудим всю улицу. Ну-ка, толкай, милая. Малыш готов, толкай крепче.

Мириам свела брови и сосредоточилась, ожидая следующей схватки. Тяжело дыша, сжала кулаки.

– Господи, геморрой меня убьет…

Я встал на колени, ввел руку между ягодицами и пальцами прижал вздувшийся анус. Набухшие узлы слизистой лезли наружу, так что я ввел ей в анус подушечку и удерживал там до последней схватки.

– Еще разок, он уже идет, подтолкни – вот головка!..

Вульва вздулась, и между ногами Мириам показалась макушка крошечной головы. Черные влажные волоски были аккуратно разделены на пробор, словно заботливая природа причесала ребенка перед первым явлением в мир.

– Толкай, мы уже почти здесь.

Появилось все личико: высокий лоб, миниатюрный нос и ротик, закрытые глаза, обведенные морщинами, словно геологическими эпохами, предшествовавшими этому ребенку в царстве жизни. Пробуждаясь в глубокий сон существования, он был не юн, но бесконечно стар. В древнеегипетской гладкости его щек, в фараоновских веках и ноздрях виделись миллионы лет. Губы сжаты, словно дитя терпеливо переносило бесконечное путешествие через всю вселенную до этого скромного дома с заждавшейся матерью.

И вдруг юность накрыла дитя: с последним выплеском жидкости в руки повитухи Белл лег розовый голый детеныш. У меня из глаз хлынули слезы. Пальцы Мириам сжали мне руку. Небо между крышами соседних домов наполнялось рассветом. Уходившая от меня на несколько часов Мириам вернулась и снова была моей женой.

* * *

Она проспала все утро, и малышка спала рядом с ней в плетеной колыбельке. К полудню заглянула повитуха Белл, выкупала младенца и объявила, что удовлетворена, словно официально принимая нашу дочь в будничный мир пространства и времени. Прежде чем уйти, она дала Мириам косметичку, щетку для волос и зеркальце. Сидящая у огня повитуха, озабоченная чистотой и отхождением вод, вводила жизнь в свет. А вот местный врач доктор Роджерс, наблюдавший Мириам, своими бодряческими шутками и неуместными советами походил на легкомысленного экскурсовода, забывшего, где расположен священный источник.

Элис с Генри пробрались в спальню и с неодобрительным любопытством изучали младенца.

– Она будет у нас жить? – спросила Элис.

– Разве ты не хочешь ее оставить? – рассмеялась Мириам.

– Наверно…

Генри больше интересовался неубранным снаряжением повитухи: колпачками от бутылок, тампонами и маской для газа. Мириам, сев в постели, крепко обняла детей. Немного спустя, когда я вез их на день к подруге жены, они уже планировали новые игры и обсуждали церемонию встречи новой сестрички. В моих бессонных глазах Шеппертон переменился. Воздух стал ярче, словно город подсветили для съемок бюджетного фильма. Женщины, сидевшие под колпаками фенов в парикмахерской, кассиры в банке напоминали мне статистов, нанятых, чтобы изображать обычную жизнь маленького городка. В любой момент могли начаться съемки, в которых мне назначили проходную роль, а я забыл свою реплику.

Когда я вернулся домой, Мириам позвала меня в спальню. Она переодела ночную рубашку, уложила волосы, нарумянилась и напудрилась. Полоска помады на губах напоминала вымпел, гордо реющий над разгромом тихой спальни.

Я взглянул на малышку. Та снова переменилась, стала пухлее и живее, шевелила во сне губами, словно вспоминала послание, доверенное ей незримыми силами творения. За несколько часов она не раз сменила роли: от древней вестницы до скользкого водяного духа, крещенного в материнских водах, а потом к сонной пеленашке, кривящейся от света и ветерка.

– Люси? – предложил я.

– Да… Люси. – Мириам поманила меня к себе на кровать. – Ты, наверно, совсем вымотался. Приляг со мной на часок.

Я разделся и лег рядом с ней, обняв за плечи. Слабый запах газа еще держался на подушках, и я почувствовал, что уплываю в ту полнокровную ночь, из которой вышла Люси.

– Держи меня, – Мириам прижала мою руку к животу. Опустив ворот рубашки, она обнажила груди с набухшими сосками, уже натертыми губами младенца. Сдвинув вниз простыню, она подняла рубашку до бедер, нашла и взяла в ладонь мой пенис. Подняв колени к груди, улыбалась, а я растирал ей ступни и икры, гладил бедра.

– Войди в меня.

Я, лежа на боку, бережно вошел в ее вагину. Стенки уже сжались и крепко обнимали меня.

Люси шевельнулась, в горле у нее пискнуло. Мириам улыбалась дочери и гладила меня по груди, а я тихо двигался в ней. Чудо жизни дышало над нами, над спящим ребенком, над залитым солнцем городком.

7

Остров

Я энергично плыл в четырех сотнях ярдов от пляжа Санта-Маргарита, когда паром «Эстартит» повернул на меня. Судно, нагруженное направляющимися в Кадакес или к дому Дали отпускниками, резало темную воду у выхода из бухты Росеса в открытое море. Пена, взбитая носом, брызгала на пассажирскую палубу,