Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

что королева Шотландии должна быть освобождена, а Англия – вновь стать католической страной. Теперь Гилберт вез от него письма к Марии в качестве доверенного курьера и посланца, пытаясь восстановить каналы связи с Марией. Уже несколько месяцев она была лишена возможности вести переписку, точнее, с тех пор, как ее перевели под надзор Паулета. Но ведь должен же найтись способ перехитрить его, с помощью местных католиков вновь наладить переписку. Гилберт знал этих людей с детства и пользовался их доверием.

На несколько месяцев это могло бы стать весьма увлекательным занятием, пока оно не надоест ему. Он был благодарен судьбе, что не посвящен в полный сан священника, ибо приезд в Англию любого католического священника считался равнозначным государственной измене. Да, пламя войны постепенно разгоралось; даже веротерпимая Елизавета приняла ряд суровых мер по защите национальной религии.

А действительно ли он радел за возвращение Англии в лоно католической церкви? Действительно ли он был искренне привержен этой идее? Он не раз задавался этим вопросом, стоя на палубе и прижимаясь к борту, пока судно швыряло в штормовом море то вверх, то вниз, подобно тому как необъезженная лошадь подбрасывает наездника.

Да, пожалуй, это было бы неплохо… Неплохо бы вернуться к старым временам.

«Но, признайся, тебя это в самом деле заботит? – вопрошал он себя. – Имеет ли для тебя значение, на каком языке звучит хоровое церковное пение – на латинском или английском? Боле того, имеет ли для тебя значение название – „Тайная вечеря“ или „Причастие“? Думаешь ли ты об этом, творя молитву?» – «Не думаю, – ответил он себе. – Но мне нравится трудиться ради самой идеи; это более увлекательно, чем чинить обувь или ухаживать за больными».

Впереди показался берег Англии. Осталось совсем недолго.

Судно, минуя Дувр, пришвартовалось в Рае, небольшом порту в графстве Сассекс. Здесь было много отмелей, песчаных банок и скрытых течений. Но все прошло благополучно. Гилберт собрал свои вещи и бодро ступил на берег. Багаж у него был небольшой, чтобы не привлекать внимания и избежать обыска. Главное для него – письма.

Проходя мимо причалов и товарных складов, он вдруг почувствовал чью-то руку у себя на плече.

– Вы не прошли таможенного досмотра, – услышал он и, обернувшись, увидел офицера королевской службы. – Пройдите со мной, сэр!

– Прошу прощения, – вежливо сказал Гилберт, – но я не видел таможенного поста, да и капитан судна не делал никаких объявлений относительно досмотра, к тому же у меня нет никакого груза. Я всего лишь пассажир.

– Пассажир? Вы прибыли по делу?

– Нет, просто блудный сын, возвращающийся домой. – Он попытался отшутиться: – Я вдруг так затосковал по дому, и к тому же моя мать…

– Откуда вы возвращаетесь?

На этот вопрос однозначного ответа у него не было. Нидерланды, как и Франция, давали убежище изгнанникам. А если назвать Испанию, то вызовет подозрение.

– Из Парижа, – наконец сказал он.

Причин пребывания в Париже можно было найти множество: учеба, служба при французском дворе, женщины, положение свободного художника и тому подобное.

– Предъявите ваш паспорт.

Гилберт охотно сделал это. С паспортом у него все было в порядке, никаких подделок.

– Подписано неким Уолсингемом, – заметил таможенник.

– Но в паспорте не говорится, каков род его занятий, – заметил его напарник. – Как долго вы были в Париже? – спросил он Гилберта.

Не дожидаясь ответа, они стали обыскивать его. Прежде всего они схватили сумку с личными вещами. Письма были спрятаны под подкладкой в сумме. Таможенники нащупали небольшое утолщение и, вспоров подкладку, обнаружили письма.

– Вот это да! Для шотландской королевы. Будет лучше, если ты, дружок, расскажешь все секретарю Уолсингему.

Хотя была еще середина короткого декабрьского дня, Уолсингем уже зажег свечу на столе и теперь не мигая смотрел на Гилберта. Желтый свет свечи подчеркивал болезненный цвет лица Уолсингема. Он оценивающим взглядом изучал Гилберта. При этом двигались только его глаза, голова же оставалась неподвижной.

Это произвело должное впечатление. Гилберт занервничал и начал переминаться с ноги на ногу.

«Действительно, этот человек выглядит как настоящий испанец, – подумал Гилберт. – Такой же темнолицый, мрачный. И все же совершенно спокойный и выдержанный. Говорят, что король Филипп Испанский выглядит точно так же. Тихий, спокойный, умеющий всегда держать себя в руках. Почему он молчит?» – подумал Гилберт.

Уолсингем продолжал не отрываясь разглядывать Гилберта. С улицы доносились выкрики уличных торговцев.

– Так, значит, ты шпионишь в пользу Моргана и шотландской королевы, – спокойным, ровным голосом сказал Уолсингем.

– Нет, я не шпион! Я возвращаюсь домой, в Стаффордшир, и Морган просто попросил меня передать письмо. – Он попытался изобразить улыбку, желая этим показать, что он всего лишь простой деревенский парень, которому ничего не известно.

– Чепуха! – Голос Уолсингема был резким. – Ты не возвращаешься домой. Ты не был здесь уже восемь лет, и поэтому тебя теперь нельзя считать своим. – Ты – солдат удачи, человек, у которого больше нет родины.

– Нет, я…

– Современный человек, стоящий вне борьбы. Кому ты привержен, Гилберт? Католической церкви? Своей семье? Думаю, что нет. Полагаю, что ты привержен единственному человеку – Гилберту Гиффорду. Разве я не прав? – Уолсингем по-прежнему в упор глядел на него.

– Да, конечно, я привержен самому себе, но не только. Я привержен еще и великим делам!

– Например, королеве Шотландии?

– Не могу сказать, что я особенно привержен ей. Я только помогал восстановить ее связи с внешним миром, – заявил Гилберт.

– Ты, наверное, удивишься, узнав, что я тоже очень хочу восстановления ее связей с внешним миром? – сказал Уолсингем.

– Еще бы! – засмеялся Гилберт. – Ведь именно вы в первую очередь хотите заткнуть ей рот, чтобы лишить возможности устраивать дальнейшие заговоры. Именно по вашему приказу она изолирована от внешнего мира.

– Да, но сейчас я нахожу, что она, пожалуй, слишком надежно изолирована. Ты меня понимаешь, Гилберт?

– Да… да… понимаю.

– Тебе ведь известно, какое наказание полагается за доставку таких писем, не так ли? Смертная казнь. – Уолсингем развел руками. – Хочешь ли ты умереть за леди, сидящую взаперти в Татбери?

– А если нет?

Уолсингем впервые за все время улыбнулся.

– Значит, ты склонен думать. «А если нет?»

– Конечно.

В этот момент раздался стук в дверь, и вошел человек с подносом в руках.

– Рождественские дары, сэр, – сказал он, ставя на стол серебряный поднос с пирожными и засахаренными фруктами.

– Я люблю рождественскую еду, хотя мне и не нравятся языческие излишества во время празднеств, – сказал Уолсингем, посасывая имбирный сахар. – Угощайся. – Он пододвинул поднос к Гилберту.

Гилберт заставил себя взять один кусочек, но во рту так пересохло, что он не мог его проглотить.

– Итак, Гилберт, я