Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

Графу Шрусбери Тайный совет сделал выговор за то, что слишком многое позволяет высокопоставленной пленнице. «Ну, теперь уже все скоро кончится, – думал он с облегчением. – Пятнадцать лет заточения для нас обоих подходят наконец-то к концу».

– Мадам, – тихо сказал он, держа бокал с вином у самых губ. – Насколько я слышал, вы нас покидаете и переходите под опеку некоего другого лица.

– Кто же он?

Интересно, кто бы это мог быть? Кто мог бы заменить Шрусбери? Ведь это должен быть знатный, богатый и политически благонадежный человек. Роберт Дадли? Сесил?

– Сэр Эмиас Паулет, – ответил Шрусбери.

– Кто? – Мария никогда не слышала этого имени.

– Достойный джентльмен и хороший друг сэра Фрэнсиса Уолсингема.

– И он – такого же вероисповедания, как и сэр Фрэнсис?

Мария знала, что Уолсингем принадлежал к становившимся все более известными пуританам, этой воинственной, суровой ветви протестантизма, которую не любил даже сам гениальный Мартин Лютер. Пуритане были духовными детьми Джона Нокса.

– Да, и даже еще более ревностный, – ответил Шрусбери, и у Марии упало сердце.

После того как охотники уехали и наступила ночь, Мария и Сетон отправились в свои комнаты. Камины были разожжены, холод постепенно отступал. Старый священник отец Прео уже ожидал их, чтобы произнести молитву, завершавшую этот день. Собрались все ее домочадцы, и в конце молитвы Мария добавила:

– И да хранит нас Бог, когда мы расстанемся.

Потом к ней с озадаченным видом подошли несколько человек, чтобы спросить, что она имела в виду.

– Я только что узнала, что меня переводят под покровительством нового… хозяина. Возможно, мне предложат сократить число сопровождающих меня лиц. Я прошу вас иметь это в виду и быть готовыми, если это случится, – заявила Мария.

И она удалилась в свою комнату, прежде чем они успели задать ей вопросы. Ей не хотелось говорить ни на эту тему, ни о чем-либо еще. Решение отправить Сетон во Францию лишило ее последних сил. Сетон, как всегда, помогала Марии готовиться ко сну. Прежде чем лечь, Мария открыла свою маленькую шкатулку с миниатюрами и стала вынимать их, поднося одну за другой поближе к свече.

Среди них были портреты Франциска, ее матери, Дарнли, каким он был в те времена, когда впервые приехал в Шотландию, и она сразу вспомнила встречу в окутанном туманом холодном саду и причину своей любви к нему. Была здесь и миниатюра матери Дарнли, которую Мария никогда не видела. На других миниатюрах можно было увидеть плоское лицо Екатерины Медичи и детское личико инфанта Якова. А вот и портрет… Елизаветы.

«Лицо, которое я никогда не увижу, – думала она. – Никогда в жизни. И все же, если бы я могла встретиться с ней… Нет, уже хватит размышлять на эту тему, – сказала она себе. – Достаточно. Пора забыть об этом».

Она завернула миниатюры, убрала их в шкатулку, медленно подошла к распятию, по обеим сторонам которого стояли два подсвечника, опустилась на колени и начала истово молиться.

Мария помнила, когда впервые увидела это распятие. Это было в той комнате в Сен-Пьере, где она молилась и решала мучительный для себя вопрос, возвращаться ли ей в Шотландию.

«Мне было так больно тогда, – думала она. – Мне казалось, что все страдания мира соединились и сконцентрировались в смерти Франциска. Увы, я не знала тогда, что это было лишь началом моих горестей и бед. Потом меня посетила моя тетя Рене, и она тогда долго говорила со мной. И все вдруг для меня прояснилось, стало понятным и встало на свои места».

Мария взглянула на Сетон, которая тихо сидела, читая.

«Да, правильно, что она поедет во Францию. Хорошо, что есть еще безопасное место, которое я могу предложить моим слугам. Благодарю Тебя, Боже, за то, что Ты сохранил жизнь тетушке Рене. Сейчас ей шестьдесят два года. Да пребудет она в добром здравии и послужит Тебе еще многие-многие годы».

Она оглядела комнату, которая служила ей домом почти пятнадцать лет – дольше, чем какое-либо другое место. Знакомые вещи успокаивали душу.

«Боже, да ведь я прожила под присмотром Шрусбери дольше, чем во Франции! – осознала она вдруг. – И вот теперь этому тоже приходит конец. Я готова ко всему. Но боюсь, все перемены в моей жизни – только к худшему».

Глава 18

– Ненавижу Татбери, – сказал секретарь Клод Но, энергично потирая руки, чтобы согреть их.

– Из всех моих тюрем эта – самая худшая, – согласилась Мария.

«Если бы они захотели сделать мою жизнь совершенно невыносимой, приблизить мою смерть или превратить меня в калеку, то лучшего способа они не могли бы изобрести, – думала она. – Но я не могу допустить и мысли в подобном их злонамеренном замысле; просто не могу поверить в такую дьявольскую жестокость этих людей. Их жестокость или ее?»

– Я не могу работать в таком холоде. – Но отложил перо в сторону.

Февральские ветры завывали над замком, который возвышался на сто футов над равниной и со всех сторон был открыт ветрам. На сей раз Марию разместили в деревянном оштукатуренном здании, когда-то служившем охотничьим домиком для дворян, приезжавших в Нидвуд-Форест на отдых; его называли «сторожкой». Теперь же в его стенах и оконных переплетах зияли дыры. К тому же он примыкал к земляным сооружениям крепостного вала, и с этой стороны был полностью закрыт для солнечных лучей. Поэтому в домике было так сыро, что вся мебель покрылась плесенью.

Двор замка был грязным, единственное подобие какого-то сада находилось вблизи конюшен и было огорожено забором. Конюшни напоминали свинарник. В воздухе витало зловоние от экскрементов, выбрасываемых за стены замка. Испарения от болот у подножия холма служили причиной частых эпидемий.

– Тогда закончим на сегодня, – сказала Мария. – Мне думается, что пора готовиться к побегу из Лангсайда. Надо бы вспомнить детали нашего бегства из Дандреннана, хотя я ужасно не люблю даже в мыслях возвращаться к этому.

Из маленькой прихожей они перешли в большую комнату, где стоял трон Марии в виде кресла с высокой спинкой и сломанными перекладинами. Хотя у нее теперь не было возможности давать кому-либо аудиенции, это кресло изображало трон, на случай, если вдруг прибудут посланцы от Елизаветы, Якова или французского посла. Что, если они вдруг появятся?

В этот момент распахнулась дверь и вошел сэр Эмиас Паулет, позвякивая пряжками на сверкающих туфлях. Он остановился, явно недовольный присутствием Марии.

– Добрый день, мадам, – сказал он и кивнул секретарю Но. Затем ловко обошел