Мария – королева Шотландии. Том 2 - Маргарет Джордж

– Остановитесь! Что вы делаете? – вскричала Мария.

Она ринулась к нему быстрее, чем можно было от нее ожидать. Подняв бровь, он холодно взглянул на нее:

– Оказывается, мадам, вы можете передвигаться довольно быстро, если захотите. – Он начал комкать ткань и тянуть ее к себе.

– Не трогайте! – закричала она. – Положите на место, я приказываю вам!

Он замер и издал короткий, язвительный смешок:

– Вы мне приказываете? Но вы – не моя королева. Я не присягал вам.

– Это так, вы не мой подданный, но подданные других монархов обязаны относиться ко всем правителям с должным уважением.

– Откуда вы это взяли? – засмеялся он. – Из какой-нибудь устаревшей книги о благородстве рыцарей Франции, которой вы так трогательно преданны?

– Из книги об общечеловеческом достоинстве. По какому праву вы снимаете этот символ моей королевской власти?!

– Начнем с того, что иметь его вам никогда и не позволялось, поэтому я вправе забрать его, – заявил Паулет. – На этот счет не было никаких распоряжений, а все, что официально не разрешено, считается запрещенным.

– Нет, – внезапно возразил Но. – Вы исказили установленную норму: все, что не запрещено, не подлежит запрету.

– А ты помолчи, слуга! – рявкнул Паулет. – Ты тявкаешь, как одна из собак твоей хозяйки. А теперь, мадам, предъявите мне разрешение королевы Елизаветы, и я водворю на место всю эту мишуру. – Он сунул балдахин под мышку.

– Как я могу получить что-либо от королевы Елизаветы, если я не имею права писать письма? Вы и ваш дружок Уолсингем перекрыли мне каналы связи с внешним миром. Я не могу ни отправлять, ни получать письма! – закричала Мария. – И прошу вас, сэр, не уничтожайте эту реликвию. Она принадлежала еще моей матери!

– Если теперь вы лишены возможности писать письма, то это потому, что в прошлом вы их писали слишком много. Подстрекательские письма, угрожающие королеве Елизавете и английскому королевству. Заговорщические, папистские письма! – Он плюнул на деревянный, не застеленный коврами крашеный пол. – Вы только и знали, что отправлять вашим союзникам-католикам в Европе дрянные послания, содержавшие призывы к вторжению в Англию. Отныне ограничьтесь писанием мемуаров с помощью вашего терпеливого секретаря-француза. Это все, что я вам разрешаю.

– Но мне должно быть позволено написать королеве. Даже самый ничтожный подданный в стране имеет право написать королеве, – настаивала Мария.

– О, теперь вы претендуете на права подданных? Не хотите ли этим сказать, что вы тоже ее подданная?

– Нет, конечно нет! Однако как вы находчивы!

– Тогда вы должны смириться со своей изоляцией от внешнего мира и с наказанием.

– Наказанием? В чем я виновна? – воскликнула она.

Он с отвращением тряхнул головой.

– О, мадам! Вы сами отлично знаете.

Затем он повернулся и вышел из комнаты. Она не давала ему разрешения уйти, но ведь он не считал, что должен ей повиноваться, скорее – наоборот.

Едва за ним захлопнулась дверь, Мария повернулась к Но:

– Запишите, пусть когда-нибудь об этом узнают и другие. И пусть судят об этом сами!

Но буквально трясло от гнева.

– Этот ничтожный человек низкого происхождения! С отъездом из поместья они даже перестали делать вид, что вы здесь гостья; этот человек – тюремщик. Он сторожит вас в замке, который ему не принадлежит, он получает приказы даже не от королевы, а от ее главного секретаря, следуя правилам, которые установил Уолсингем.

– Да. Вы помните тот день, когда Паулет прочитал их нам? Никакого общения между домочадцами двух хозяйств. Мои слуги не могут выходить за стены замка. Мой кучер и прачки не имеют права выезжать за ворота без стражников Паулета. Я могу разговаривать с кем-либо из окружения Паулета только в его присутствии. Не разрешается отправлять или получать почту, кроме как через французское посольство и при условии ее предварительного просмотра Паулетом. Он вскрывает адресованные мне лично письма, и я получаю их со взломанными печатями. Это наглость, Но, оскорбление и наглость!

– Это новый мир, мир избранных Богом, – сказал Но. – Он превращает ничтожных людишек в тиранов.

Мария все еще дрожала от гнева.

– Мой великолепный балдахин! Это же моя королевская эмблема!

– Они не могут отнять у вас ваше королевское достоинство и величие, мадам. Вот почему они так боятся этих символов королевской власти.

В течение почти двух месяцев Мария и ее поредевшая челядь находились под жестокой пятой сэра Эмиаса Паулета. Она никогда не могла себе представить, что ей придется страдать не только от бытовых неудобств и болезней, но и от изощренной злобы тюремщика-пуританина. Несомненно, ее передали в руки Паулета потому, что считали его неподвластным ее чарам. Всю свою жизнь она умела располагать к себе людей. Только Нокс не любил ее и находил скучной и неприятной. А сейчас дух Нокса как бы переселился в другое тело, и вот теперь такая же ненависть, казалось, исходила от Паулета. Через пять недель после приезда умерла старая мадам Ралле. Ей было почти восемьдесят лет, холод и сырость доконали ее. Мария со скорбью наблюдала за ее отпеванием в церквушке Святой Марии возле Татбери. Когда-то это был небольшой монастырь бенедиктинцев, основанный первым владельцем Татбери вскоре после смерти Вильгельма Завоевателя. Но Генрих VIII покончил с монахами, поэтому старую служанку, француженку-католичку, отпевали в англиканской церкви, где лицемерный Паулет читал Священное Писание. Он потребовал собственного присутствия на этой церемонии и внимательно наблюдал за всеми, надеясь обнаружить курьеров в момент передачи тайных писем.

Но мысли Марии в этот день были не о внешнем мире, а о постепенно таявшем ее собственном мирке. «Они один за другим покидают меня, – думала она. – Я совсем одна в этом мире».

Глядя, как опускают в могилу простой деревянный гроб, она еще раз порадовалась тому, что отправила Сетон прочь из этого холодного мрака, напоминающего круги ада в «Божественной комедии» Данте.

В марте Паулет нанес ей визит.

– Мадам, – строго сказал он, – мне неприятно констатировать, что вы вновь нарушили мои правила. Я имею в виду эту вашу папистскую привычку раздавать милостыню в Страстную неделю. Мне сказали, что вы раздали шерстяную одежду и ткань сорока двум бедным женщинам вашего возраста и, очевидно посчитав, что этого недостаточно, еще и восемнадцати бедным мальчикам в честь Якова. Как будто сам Яков занимался бы такой суеверной чепухой! Теперь, поскольку вы до сих пор настаиваете на том, что все, что не запрещено, – разрешено, позвольте добавить к прочим пунктам запретов еще