Крещение Руси и её загадки - Никандр Матвеевич Левитский

Владимира и Руси, пусть даже хронология первого точнее хронологии последнего, но зато летописное сказание лучше „Похвалы“ выясняет, так сказать, внутренний смысл событий – причины, побудившие Владимира принять христианство и крестить свой народ, а также причины похода на Корсунь. Соловьев, напр., так и думал[92], а может быть, и теперь есть такие люди, которые разделяют подобные взгляды. Но в настоящее время вопрос о побуждениях к принятию христианства Владимиром можно считать поконченным; он так подробно и обстоятельно выяснен проф. Голубинским, что едва ли можно прибавить к его словам что-нибудь существенное, – выяснен, конечно, не в интересах летописного сказания. „Нужно признать, – говорит г. Линниченко, – что все те страницы труда г. Голубинского, которые он посвящает разбору внутренних душевных побуждений, заставивших Владимира принять христианство, остаются в полной силе“[93]. Совершенно такой же взгляд на аргументацию проф. Голубинского высказал и проф. Малинин[94]. И г. Линниченко сделал некоторые замечания против летописи касательно побуждений к принятию Владимиром христианства[95]. Все вместе, сказанное этими и другими исследователями, должно выдвинуть на первый план авторитет Иакова, и, конечно, в ущерб летописи. В самом деле, можно ли усомниться в тех словах Иакова, что „благодать Божия просвети сердце“ Владимиру и он „вжада крещения“, по глубокому убеждению, в великом значении христианства для жизни народа? Нужно отметить, что в данном случае в пользу мниха Иакова говорит такой древнейший и авторитетный писатель, как митр. Иларион, который, вопреки летописной повести, передает, что Владимир уверовал во Христа, не видя пред собою никакого проповедника, никаких чудес, вроде исцеления больных, воскрешения мертвых, изгнания бесов, „без всех сих притече ко Христу, токмо от благого смысла и остроумия разумев, яко есть Бог один“[96]. Государь, понявший всю величайшую пользу принятия христианства для жизни народа, достоин сделаться равноапостольным и великим.

Можно ли отрицать и то побуждение к перемене Владимиром веры, указанное Иаковом, – пример Ольги? Полагаем, всякий согласится, какое сильное влияние имел этот пример на скорейшую решимость Владимира оставить язычество. Не потому только он был важен, что Ольга была мудрейшей из всех людей[97], как говорили, по летописи, киевские бояре Владимиру, а потому, главным образом, что Владимир сам получил христианское воспитание под руководством бабки, о добром поступке которой могли постоянно напоминать князю варяги христиане – дружинники его[98], а также и его жены-христианки[99]. Так естественны, так просты и понятны те побуждения, которые, по Иакову, заставили Владимира переменить веру. Найдем ли столь понятное объяснение поступка Владимира в летописи? Едва ли. Недаром же защитники летописи не могли достаточно выяснить, что именно заставило Владимира переменить веру отцов. Побуждало ли честолюбие – желание получить руку царевны Анны? Или же киевского князя убедил своей проповедью греческий философ? Но в таком случае почему он долго колебался и даже в Корсуни, против которой и отправлялся в поход с целью креститься, не обнаружил особенного усердия к принятию христианства? Мог ли человек, руководившийся мелочными и низкими расчетами, колеблющийся, нерешительный, переменявший веру случайно, а отнюдь не по сознанию необходимости такой перемены, – мог ли сделаться крестителем народа, насадителем христианской цивилизации?!

Еще более странны указанные летописью причины похода под Корсунь. „Известно, – говорит Васильевский, – как затруднял русских исследователей, начиная с Карамзина, поход Владимира на Корсунь: известно, к каким искусственным и тонким соображениям прибегали они, чтобы сделать его понятным и естественным с точки зрения внутренней вероятности“[100]. И все-таки сделать его понятным не удавалось. То мнение, что Владимир хотел завоевать веру (как и выходило по словам летописного рассказа), не могло удовлетворить и самих защитников летописи; вероятно каждый из них понимал, что завоевание веры – дело несообразное, „недоуменный казус, единственный в своем роде“[101], так что явилась мысль, что между переменой веры и походом под Корсунь нет никакой необходимой связи[102].

Крещение Ольги в Константинополе. С картины И.А. Акимова

А когда была открыта „Похвала Володимеру“ мниха Иакова, пр. Макарий, открывший ее, признал, что в ней причины Корсунского похода указаны определеннее и точнее, нежели в летописи[103]. Это признание очень важно: мних Иаков, писавший не специально историческое сочинение, в каких-нибудь десяти словах, ясно обозначил цель похода под Корсунь, между тем летописная повесть, трактующая о крещении Владимира и Руси на десятках страниц, передавала что-то непонятное об этом исходе, делала его странным и необъяснимым, вводя в заблуждение историков. Полагаем, что в этом признании одного из защитников летописной повести, признании в пользу известий мниха Иакова, заключается одно из ясных доказательств авторитетности этого писателя. Сопоставив слова Иакова с известиями греческих и арабских писателей, мы увидим, как справедливо объясняет этот писатель цель Корсунского похода.

Итак, повторяем: мниху Иакову, по древности и по достоверности сведений, сообщаемых им, бесспорно, принадлежит первое место в русской исторической литературе[104].

III

Рассмотренные нами отечественные исторические свидетельства о времени крещения св. Владимира и Руси имеют тот существенный недостаток, что они не современны описываемым в них событиям, что, впрочем, очень понятно. Не только оригинальная литература, но и простая грамотность не могли развиться и распространиться в России немедленно после водворения в ней христианства; несомненно, нужен был некоторый промежуток времени, чтобы у нас явились и мних Иаков, и преп. Нестор, и первый летописец – исторические писатели, и митр. Иларион, блестящий и красноречивейший оратор, слово которого (О законе и благодати) стоит не ниже произведений Филаретов и Иннокентиев наших дней… По отношению к русским источникам может быть речь только о их сравнительной древности, но не современности началу христианства в нашем Отечестве. Известий же, действительно современных этому событию, вполне естественно ожидать от писателей-иностранцев, и прежде всего от греков, которые были нашими крестителями и для которых, конечно, было далеко не безразлично, примет ли Русь христианство из Константинополя, или из Рима. Даже тогда, в конце X в., до разделения церквей, но, когда уже резко обозначились властолюбивые иерархические стремления Рима и выяснилось явное несогласие между Востоком и Западом – несогласие, к сожалению, скоро кончившееся полным разрывом церковного единства, нетрудно было понять, какую чрезвычайную и несомненную важность приобретал факт принятия русскими христианства из Константинополя. Такое событие заслуживало со стороны наших крестителей-греков самой точной и подробной отметки на страницах византийской летописи. Но, к удивлению и вместе к крайнему сожалению, наши надежды на византийских историков оказываются далеко не оправданными.

Прежде всего, из современных русскому крещению греческих писателей известен пока один – Лев,