Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

Рука ее скользила по каменной балюстраде, она прижималась к ней, чтобы держаться как можно дальше от Дарнли. Она содрогалась от его прикосновений. Они не возобновляли супружеских отношений с того самого раза после смерти Риччо, когда она воспользовалась этим, чтобы перетянуть его на свою сторону. Она была тогда в смертельном шоке и ничего не ощущала. Но с тех пор ей казалось, что каждый нерв с невероятной чувствительностью реагирует и не выносит его. Она всячески отделывалась от него, умудряясь до сей поры избегать близости. А сейчас загнана в угол и не в силах ускользнуть.

После исповеди отцу Мамро она приучала себя к мысли об этом, знала, что это может случиться, и в конце концов стала считать испытанием своей готовности к жертвам. Она даже преподнесла Дарнли в подарок роскошную кровать с балдахином, с фиолетовым камчатным пологом, фиолетово-коричневыми бархатными покрывалами, украшенными шитыми золотом и шелком шифрами и цветами, с простынями из голландского полотна, словно надеялась, что эта кровать в ней самой вновь пробудит желание.

И вот… вот он рядом, страстный и требовательный. После Босуэлла… когда ей хочется лишь побыть в одиночестве и думать о Босуэлле…

При воспоминании о Босуэлле ее охватило странное волнение и она вздрогнула.

– Ты озябла, любовь моя? – спросил Дарнли, учуяв дрожь. – Как глупо с твоей стороны скакать ночью по торфяникам! Опасно и глупо!

Он пинком распахнул дверь комнаты, косяки загудели, и створка ударилась о стенную панель.

– Я так устала, – начала было она, приступая к возможному осуществлению надежды на волшебное освобождение еще на одну ночь.

– Знаю и хочу успокоить тебя, – нежно вымолвил он, закрывая дверь и обнимая ее.

Освобождения не будет.

– Боюсь, мне надо лечь, у меня даже голова кружится, – продолжала она.

– Так ложись. Позволь мне побыть рядом, – попросил он, ведя ее к постели.

Она взобралась на кровать и улеглась, вытянувшись во весь рост. Вышитые на пологе медведи в латах – гербы Траквейра – наблюдали за ней с безжалостным любопытством.

Дарнли принялся растирать ей ступни, поглаживая, словно это были ноги святой. Потом почтительно поцеловал, и она изо всех сил старалась не дергаться и не отталкивать его.

«Ох, не могу, не могу… – думала она. – Я не вынесу этого! Может быть, надо принять это как наказание за мысли о Босуэлле. Выдержав нынешнюю ночь, ты расплатишься. Желать супруга своей подданной! Ведь он женат, ты сама подарила невесте свадебное покрывало».

– Ах, наконец-то я вижу, как ты улыбаешься! – воскликнул Дарнли. – Ты простишь мне, любовь моя, если я отлучусь на минуту?

Он отошел от кровати и отправился в гардеробную раздеваться. Мария быстро сбросила собственные одежды – она не хотела, чтобы он это сделал, – надела плотную шерстяную ночную рубашку, наглухо застегивающуюся на шее, вытащила из волос заколки, распустила их, наклонила голову, встряхнула, со странным волнением ощущая пышное великолепие собственных волос. Что было бы, если б они упали на лицо лежащего Босуэлла? Что делает со своими волосами леди Босуэлл, ложась в постель?

– Если бы ты могла видеть свое лицо, – пробормотал Дарнли.

Она открыла глаза и увидела его, стоящего в соседней комнате, охваченного благоговением. Стройное юношеское тело вырисовывалось в лунном свете, руки были спокойно опущены по бокам.

Она трезво разглядывала его, вспоминая, как привлекало ее это тело цвета слоновой кости. То было чисто эстетическое влечение, точно такое, какое испытывает человек при взгляде на изысканную резьбу, и она вдруг отчетливо поняла это. Это не имеет ничего общего с… совсем не похоже на…

Он привлекал ее, как красивый предмет. Только как предмет, прекрасный в своем совершенстве.

«Я должна это сделать, это мой долг и наказание за все совершенные мною ошибки… сейчас надо искупить вину, – думала она. – Мне даже не дозволено самой выбирать способ искупления. Я бы лучше на месяц ушла в паломничество в Рим, босиком. Но взамен я обречена на это».

Дарнли со вздохом приник к ней.

– Я думал, что уже никогда не почувствую твоих объятий, – вскричал он. – О боже, я обожаю тебя! – и улегся в постель рядом с ней. – Когда ты преподнесла мне в Холируде кровать с изумительным балдахином и пологом в моих излюбленных фиолетовых и коричневых тонах… я надеялся… только не смел поверить… что прощен и ты снова захочешь стать моей женой. Ты тогда не пришла…

– Ш-ш-ш, Генри, – проговорила она, поглаживая его волосы.

Он расплакался. Только не это. Только не долгие разговоры перед тем, как заняться любовью. Нет, она этого не вынесет. Если сегодня этого не произойдет, она не ручается, что заставит себя еще раз принести жертву. Надо подтолкнуть его к делу и покончить с хныканьем.

Она притянула к себе его голову и принялась целовать. Слезы прекратились. И он стал целовать ее, жадно, прикусывал нижнюю губу, забрав в рот.

Она ощущала прижимавшееся к ней худое, почти костлявое тело. В нем не было силы, одно желание. Из жалости и милости она расстегнула халат и позволила ему прикоснуться к обнаженной плоти. Он содрогнулся и снова заплакал. Она поспешно провела руками по его спине, поцеловала в худые плечи. Долго он собирается хныкать?

– Мария… жена… ты, может быть, слышала, что я в Эдинбурге ходил искать других женщин… я был не прав… я больше не буду грешить…

– Тише, – повторила она.

Какое ей дело, грешит он с шлюхами или нет!

«Но это должно быть моим делом, – подумала она. – Меня должны заботить грехи моего мужа…»

Однако ее внутренний голос почти тонул в настойчивом страстном сопении Дарнли. Он лежал на ней, трепетал и никак не мог решить, что делать – боготворить ее или насиловать. Она поцеловала его, изо всех сил изображая страсть, чтобы подтолкнуть к физическому акту. Теперь она сможет выдержать.

Он откликнулся так, как и следовало мужчине двадцати одного года с кипучей кровью. Она лежала, позволив ему заниматься с нею любовью, приказав себе думать о чем-нибудь другом… о соколах, паривших нынче над головой, о черных водоемах под валунами, там, где они с Босуэллом останавливались сегодня…

При мысли о Босуэлле все ее мускулы напряглись, и Дарнли подскочил, вскрикнул, прервавшись, но она успокоила его, и он притих.

«Думай о небесах, таких синих между стремительно бегущими облаками… думай о домике, верней, о хижине… о тех людях… они выглядят намного старше, чем следует… отдадут ли они Босуэллу собак?