Горький сахар - Бибиана Кандия

сжимает в ладони мешочек с горсткой земли и зубчик чеснока, словно цепляясь за единственную соломинку, которая еще держит его на плаву. Глаза его закрыты, но он четко видит Маменькумарию, укрывающую его до самого носа, и слышит лай Пачина снаружи.

Чахотка кладет ему на лоб мокрую тряпицу и всматривается в лицо, как будто перед ним божество. И начинает верить в свою роль не получившего образование приходского священника, святого, который, несмотря на то что прожил больным всю свою жизнь, не подвержен подобной хвори.

Каждый день он приносит еду – вяленое мясо и рис, и скармливает Орестесу поочередно маленькими кусочками. Иногда сам сначала пережевывает пищу, лепит из нее шарик и запихивает ему в рот, как это делают птицы, выкармливая своих птенцов. Нельзя требовать от Чахотки большего, никто не стал бы этого делать, даже если бы и надумал. Ему-то хорошо известно, каково жить с нехваткой воздуха в легких, и никто, кроме легочных больных, не испытывает такой жажды жизни.

Каждому человеку было бы полезно провести, не дыша, некоторое время в своей жизни.

Я ХОТЕЛ ПРИЕХАТЬ НА КУБУ, потому что думал, что здесь мне станет лучше. Жаркий климат должен облегчить мою болезнь, ведь хорошая погода полезна легким. Когда дыхание у меня восстановится и я смогу есть, стану нормальным человеком. Всем известно: единственное, что отличает здорового человека от умирающего. Питание создает человека, как и работа, но в первую очередь – еда. Чахотка слегка покашливает, почти не открывая рта, и кашель отдается глубоко в ребрах эхом паровоза, который не может тронуться с места.

ВЫ ПРИБЫЛИ СЮДА ВО ВРЕМЯ СУХОГО СЕЗОНА. А что это такое? Период без дождей, когда собирают урожай сахарного тростника и спят всего по четыре часа в сутки. По четыре часа? Да, сахарный тростник никого не ждет, мальчик. Но почему же дождь не может пойти такое долгое время? Агустина улыбается, помешивая в котле, в котором готовится обед. Она одна из первых рабынь, прибывших на эту плантацию, и разговаривает как будто сама с собой. Чахотка стоит в ожидании порций для себя и Орестеса. Но как же вам удается выживать, если спишь всего четыре часа в сутки? Агустина смеется, широко раскрывая рот. Все возможно, детка, все возможно. Возможно все, когда знаешь, что тебя могут забить до смерти, если ты чего-то не сделаешь. Поглядим, как выдержат это твои сотоварищи. Откуда ты родом, Агустина? Я креолка. А что это такое? Креолка – значит местная.

У Агустины было девять детей, но ей необходимо отдать хозяину еще шестерых, чтобы получить свободу. Вот в чем состоит преимущество женщин. Однако она пока сомневается, действительно ли хочет быть свободной, ибо зарабатывать на жизнь за пределами плантаций тяжело. Вот для своих детей она купила бы свободу, если бы могла, конечно. Таковы эти женщины, будь они белыми или чернокожими. Все они несут в себе стремление избавиться от снедающей их тревоги, от беспокойства о том, что земля разверзнется под их ногами, как только они расслабятся. Поэтому их волнует лишь жизнь других.

ЛИХОРАДКА ОТСТУПАЕТ, но Орестеса уже несколько дней мучает острая боль в плече, будто на этом острове сам дьявол пытается утащить его в некое темное место. Неужели сатана может сюда проникнуть? Само собой, может, он же повсюду, как и Бог.

Бледность уже сошла с лица Чахотки, потому что солнце изменяет окраску всего, к чему прикасается. Тем не менее теперь парень еще больше смахивает на мертвеца, чем прежде, потому что любой, кто сознает, что угодил в ловушку, ведет себя как обреченный на смерть. Слыхал, почему нас запирают на ночь? Неужели они думают, что мы сбежим? Не знаю, Орестес. Если мы рабочие и не сбежим, зачем же нас тогда запирают? Я никогда не убегал с работы. И я тоже. Никто не сбегает с того места, где платят.

Барак погрузился в потемки, слышится тяжелое дыхание парней. Не спят только Чахотка и Орестес. Лунный свет проникает через решетку слухового оконца и создает ощущение, что ты находишься в большой мышеловке.

Помнишь, как мы покидали Ла-Корунью? Помнишь, как этот город начал отодвигаться куда-то назад? Вот тогда мне и захотелось вернуться, так сильно захотелось, что я готов был расплакаться.

Орестесу не видно, как Амадор по прозвищу Чахотка говорит об этом, сжимая кулаки, словно боится вырваться из своего тела, как будто внутри его вот-вот должно случиться что-то ужасное. А я мечтал, чтобы корабль помчался по волнам и причалил к острову поскорее. Значит, ты решишь, что я малодушный. Нет, ты просто испугался тогда, вот и все. Вовсе нет, я действительно боюсь, особенно сейчас, ведь я не понимаю, зачем нас запирают. Острая боль в плече снова пронзила Орестеса до середины груди. Да, дьявол трудится без передышки – он везде и всюду.

ЗАВТРА, КОГДА ЗАЗВОНИТ КОЛОКОЛ, все должны встать, чтобы пойти на плантацию. Вы построитесь в ряд здесь, у ворот, возьмете инструмент и отправитесь вместе с остальными. Вам все понятно? А как же больные, сеньор Херемиас? Все, кто может держаться на ногах, завтра будут работать. Лучший способ избавиться от болезни, вызванной жарой, – вкалывать в поле. Похоже, некоторые забывают, что приехали сюда трудиться.

Больше Херемиас ничего не объясняет. Он всего лишь должен дать указания, что им предстоит делать, а также убедиться, что они выполняют задание. Это не всегда легко, но очень просто. Он закрывает дверь барака изнутри, и щелчок замка подтверждает его слова, как удар молотка. Есть что-то извращенное в том, чтобы превратить надзирателя в заключенного. Да, у Херемиаса ключ от замка, который запирает их всех, но надсмотрщик одновременно запирает изнутри и самого себя. В шесть утра колокол рабов звонит для всех, и бригада сразу же выстраивается в ряд, чтобы взять орудия труда и отправиться на плантацию. Все. Даже Хосе Огрызок, который всего три дня назад громко звал кого-то и пялился на деревянные стены, словно увидел в тумане лихорадки привидение.

МОРЕ САХАРНОГО ТРОСТНИКА ростом выше каждого из нас. Его невозможно охватить взглядом, потому что нам не дано посмотреть на него с высоты. Херемиаса сопровождают еще четверо мужчин, которым он доверяет, и они присматривают за нашими движениями, следя, чтобы мы не останавливались, не разговаривали и не переводили дух.

Ну-ка, веселее! Живей! Слышится щелчок кожаного кнута.

А мы, кто с серпом на короткой рукояти, кто с мачете, присев, обхватываем рукой