Горький сахар - Бибиана Кандия

Никому не следует вооружать безобидных молодых людей серпами и мачете, ибо тогда парни становятся способны на все. Даже могут попытаться загнать в угол Херемиаса-Великана и потребовать вызова главы поселения, управляющего поместьем, губернатора, генерал-капитана… любого начальника, лишь бы хоть одни сутки с ними не обращались как с рабами.

БЕГИ, БЕГИ, ПАДАЙ, ВСТАВАЙ и снова мчись.

Беги, не чувствуя боли от падений, не ощущая ничего, кроме воздуха, который ножом вонзается в глотку; мчись, удирай от криков и топота лошадиных копыт. Забуривайся в зеленую чащу и не обращай внимания ни на что. Беглец видит лишь окно возможностей и бросается в него, как охотник за добычей.

Беги, беги, падай, вставай и продолжай мчаться. Ноги кровоточат, как в тот день, когда ты впервые надел башмаки, но ты не замечаешь боли и вообще ничего не замечаешь. Наверное, ты смог бы бежать и без ног, потому что твоя голова словно парит над всем вокруг.

Беги, беги, падай, поднимайся и продолжай бежать. Боль гудит в ступнях, в коленях, в ребрах, но все-таки дерзание кажется огнем, непрестанно сокращает мышцы снова и снова, словно за тобой гонится сама смерть или дьявол. Надо мчаться так, будто тебя преследуют врата ада.

Наверняка не избежать встреч со змеями и ядовитыми насекомыми, но ярость не позволяет ему тревожиться об этом. Он мог бы откусить голову ядовитой змее и съесть ее, он способен и дальше бежать, нестись до самой смерти, лишь бы не возвращаться в то ужасное место. Все что угодно, только не оказаться запертым и связанным, как животное, как мул, как раб.

Деревья проносятся мимо, почти не замечая его, птицы встревожены суматохой, вызванной преследователями, а он ничего не слышит. Он просто бежит, продолжает бежать, спотыкается, падает, встает и снова мчится.

БУНТОВЩИКИ угодили в тюрьму, потому что на сахарном заводе не хватает колодок, так что лучше запереть мятежников еще где-нибудь, там, где им придется быть в кандалах. Тюрьма расположена в крепости, в которой заключенные теснятся в камерах в полуживом или полумертвом состоянии. Преступники, пираты, восставшие рабы, беглецы, воры… А мы кто такие? Прежде чем попасть сюда, мы были просто бедняками. И все то, во что мы верили раньше, теперь уже бесполезно.

ЧТО ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ, когда преследователи остались позади? Продолжать побег. Потому что беглец избавляется не только от того, кто его преследует, но и от себя самого, от того, кем он был раньше. Так и случилось с Дылдой, который уже не хочет снова стать тем, кем был прежде. Он желает стать, возможно, кем-то другим, но не тем, кого наказали и заковали в колодки – не животным и не рабом.

Вот почему Дылда продолжает идти босиком и взбирается на крутой взгорок: посмотреть, преследуют ли тебя, можно только с высоты. Барабаны звучат все ближе и громче, и из зарослей появляется группа негров. Обладатель большого барабана задает ритм, а другой барабанщик поет куплет на непонятном языке. Остальные подпевают ему так же, как это делали люди на сахарном заводе. Один выходит из группы и начинает танцевать, кружиться и прыгать, потея и улыбаясь, почти как вольный человек. Дылда глядит на него, как на чудо, и ноющие ноги сами выносят его вперед, выделывая па, хотя он ни в коем случае не стал бы им этого приказывать. То ли музыка, то ли барабанный бой, отдающийся в его груди и направлявший ритм сердца, подталкивают Дылду, и он выходит танцевать перед оцепеневшими чернокожими. Он делает это так, словно вернулся к себе прежнему, как будто барабаны исполняют галисийскую муиньейру. Поющие на мгновение замолкают, но, видя, что он продолжает танцевать, повторяют куплет в том же ритме. А Дылда, подняв руки, выделывает шаги, с носков перескакивает на пятки. Ноги у него болят так, будто вот-вот отвалятся от туловища, но голова парит над телом, словно его поддерживает сам Бог. Или дьявол.

НА САХАРНОМ ЗАВОДЕ МУЛАТЫ по-прежнему просыпаются вовремя, завтракают кофе и рисом и строем шагают на тростниковые плантации. Они скучают по парням, чье певучее произношение в разговорах забавляло всех местных. Мулатов не заботит, как идут дела у ребят в Гаване, ведь никто из них не имеет ни малейшего представления ни об экономике, ни о политике в испанских колониях. Им известно одно: сегодня всех их будут пороть кнутом. Вот почему мулаты начали задумываться, не разумнее ли протестовать и бунтовать, чем дожидаться, пока выигрышный лотерейный билет оплатит им свободу. Хоть читать они и не научились, но они умеют наблюдать, а любой наблюдатель сохраняет способность относиться к происходящему так же настороженно, как и тот, кто может читать, если даже не больше. Знание не станет дожидаться их бесконечно на краю пропасти, поэтому они не могут позволить себе дрогнуть.

ИСПОЛИН ХЕРЕМИ́АС ВЕЛИТ призвать скотоводов на поиски Дылды, ведь раб не может сбежать просто так. А значит, на него можно организовать охоту и, поймав, получить вознаграждение. Дылда не раб, но он беглец. А сбежавший должен был что-то натворить.

По слухам, в зарослях и на вершинах холмов обитают целые общины беглых рабов, которые объединяются в племена и пользуются свободой, отправляют свои религиозные культы и поклоняются собственным богам.

А на полянах у реки нередко можно увидеть рабов, которые повесились целыми группами, ибо они считают за счастье верить в то, что после смерти воссоединятся со своей семьей.

И они спокойно идут на смерть, а перед самой кончиной окружают себя своими вещами, чтобы родственники могли узнать их, когда самоубийцы окажутся на том свете. Для тех, кто не верит в ад, смерть может стать облегчением.

ДОРОГАЯ МОЯ СУПРУГА РОСАРИО:

Надеюсь, что ты получишь это письмо в добром здравии и что Господь хранит тебя в мое отсутствие. Я прошу у тебя прощения, ведь не такое письмо я обещал тебе прислать, но в момент отчаяния мне не к кому обратиться, кроме тебя. Обещанная нам работа оказалась вовсе не такой, как мы думали, условия жизни ужасны, и в стране, где негры уже получили право на свободу, с нами обращаются как с рабами.

Умоляю тебя, попроси помощи, отнеси это письмо туда, где, по твоему мнению, могут найтись заступники беззащитных. Да, мы превратились в беззащитных несчастных людей, забытых Богом.

Помоги нам, Росарио, не то я боюсь, что больше никогда тебя не